Илья Штемлер - Коммерсанты

Трое крепких парней в одинаковых широких джинсовых куртках задвинули билетершу, вместе со стулом, в глубину помещения. Один что-то ей прошептал, криво ухмыляясь плоской рожей, слитой с широкой шеей в какую-то болванку. Он так и остался рядом с билетершей, загородив спиной дверной проем. Двое других, не торопясь, с достоинством, направились к столу Балашова. Один придвинул под свой мускулистый зад ближайший табурет. Второй, усатый, более интеллигентного вида, чем его спутники, приблизившись к столу, бесцеремонно сдвинул в сторону бумаги.

— Приятного аппетита, Игнатич, — произнес он. — Меня зовут Ангел.

Лицо Балашова залилось краской. Он смекнул, в чем дело. Ашот ухватил папку и бочком потянулся к двери. Загородивший проход парень даже не взглянул на Ашота, продолжая стоять затычкой в дверях.

— Что это вы себе позволяете? — Балашов уперся руками о край стола.

— Это вы что себе позволяете, Игнатич? — мягко проговорил Ангел. — Который месяц работаете…

— Работаю, приятель, — перебил Балашов. — И плачу налоги.

— Кому? — живо переспросил Ангел.

— Государству. — Балашов был недоволен собой, никак не мог собраться с мыслями.

— Государству, — Ангел улыбнулся. Ему дорогу не перебежали. Как хитрит этот лох, что-то обмозговывает. — А кому надо? Не догадываетесь? От времени отстаете, Игнатич. Ни одно налоговое управление не знает о вас то, что знаю я… Кстати, соседи по дому весьма недовольны: каждую среду и субботу — шум, дети слышат нехорошие слова.

Что верно, то верно — жильцы дома без устали строчили письма, жаловались на контору Балашова, хотя тот и подъезд выкрасил за свой счет, и стекла вставил. Толку от жалоб было мало. Балашов исправно платил кому надо. И арендовал он квартиру в соответствии с законом о кооперации. Но, признаться, нервы ему жильцы портят.

— Так вот, Игнатич, мы с вами полюбовно… Каждую последнюю субботу месяца я получу от вас конвертик. В котором найду двадцать тысяч. Просроченная неделя — еще десять тысяч. Месяц неуплаты — применим санкции. И еще одно замечание — если вам на пятки наступят какие-нибудь нахалы, скажите, что вы уже под «крышей», можете назвать меня. Во избежание двойного налогообложения. И соседей мы утихомирим, потолкуем с самыми писучими, есть у нас списочек некоторых квартир. Безобразие, не дают развернуть в стране цивилизованную кооперацию. Словом, Игнатич, оформим договор. Даже не договор, так, расписку.

Ангел вытащил из кармана листок и положил перед Балашовым.

— Расписывайтесь. Читать не стоит, все уже оговорили, обо всем договорились.

Балашов продолжал жевать бутерброд.

В коридоре раздались шаги, возвращался кто-то из маклеров.

— Переучет, — лениво обронил парень, что стоял в дверях.

— Какой переучет? — недоуменно воскликнул голос из коридора. — Катя, что такое? Я купил билет на весь день.

— День уже закончился, — повысил голос парень. — Беги отсюда, дядя. Может, тебе повезет. Советую.

В коридоре притихли. Билетерша сидела оплывшая от страха.

— А не многовато ли просите? — Балашов опустил плечи. И до него добрались. Многих знакомых кооператоров обложили данью. Уже были случаи трагические, Парамонова, из кооператора «Монумент», нашли в парке Победы с пробитой головой. Милиция бездействует, считают все это не организованной преступностью, а просто хулиганством. В Москве — да, появились какие-то группировки, а, мол, в Ленинграде пока спокойно… Прошел слушок о каком-то Фиоктистове, то ли правда, то ли так, болтовня. К тому же, говорят, его с дружками уже повязали…

— Многовато? Вы взгляните на моих опричников, Игнатич. Их, чтобы прокормить… Все рассчитано, до рубля. Может быть, и придется повысить оброк. Но потом, не сейчас. Цены-то растут. Сколько стоит килограмм приличного мяса? Восемь рублей. Они же, черти, жрут сырое. И парное. От мороженого мяса, что лежит в магазинах, у них животы стягивает. Верно, Глеб? Двухрублевое мясо ведь не жрете?

Чурбан по имени Глеб кивнул в знак согласия и выложил на стол какой-то плоский пакет. Прикрыл его чугунной ладонью.

— Рановато, Глебушка, — обронил Ангел. — Есть еще шанс договориться… Кстати, не так уж и дорого, Балашов. У вас еще тир в Кавголово. И в Сестрорецке сарайчик… Так и быть, их тоже возьмем под охрану от нахалов. Вон, в ЦПКиО сгорел тир. Как коробок. А почему? Упрямцу достался…

Балашов вспомнил, был такой случай. Писали, что пацаны баловались спичками…

— Красиво говоришь, Ангел, — буркнул Балашов. — Университет кончил?

— Кончил, дед. Истфак, — кивнул Ангел. — Я расскажу вам свою биографию, когда подружимся… А пока подписывай. Что-то ты стал меня утомлять. И Глеба тоже. Да, Глеб?

Глеб вновь кивнул, точно на затылке у него висели гири.

— Ты, Игнатич, не думай, это он с виду точно шкаф. Глеб может с пятого этажа спрыгнуть и на ноги встать… Он в Афгане танки в гору подталкивал, если не шли…

Парень, что стоял у двери, заржал.

— Цыц! — одернул Ангел. — Так что, дед, не тяни, ставь факсимиле. — Из коридора донесся негодующий ропот, видно, еще людей прибавилось…

Какие это люди, подумал Балашов, одного свиста этих костоломов хватит, чтобы свалить десяток маклеров…

— А если я откажусь…

— Не валяйте дурака, Балашов, — в тон ответил Ангел. — Впрочем… мы с ребятами покинем вашу халабуду, что, кстати, посоветую сделать и вам. А этот пакет… — Ангел указал на сверток под ладонью Глеба. — Через три минуты наступит взрыв. Пластиковая бомба. Слышали? Придумали алжирцы против французов. Или наоборот. Глеб в своем Афгане навострился ласкать такие пакетики… В случае, если вы восстановите свою контору из пепла вновь, клянусь, вам это будет стоить гораздо больших денег… Впрочем, вы ведь можете увеличить процент с ваших маклеров, покрыть убытки. Получится так на так… Кстати, и ваших оба тира могут… Ладно, не стану продолжать. Все, как написано у классика: «Экспроприация экспроприаторов!» — Ангел говорил, весело, он видел, как Балашов выводит на бумаге свою подпись. — Вот так, — Ангел обвел комнату крупными печальными глазами и остановился на Ашоте. — И ваша подпись, уважаемый, будет залогом нашего общего дела.

— Почему я?! — заволновался Ашот. — Я посторонний.

— Посторонних тут не бывает. Девушка продает билеты по пятерке. Посторонних тут не бывает.

Крупное лицо Ашота сморщилось, подобно каучуковой маске.

— Я по-русски не знаю, — захрипел Ашот. — Я по-русски не могу. Я армянин.

— Пишите по-армянски, — вежливо предложил Ангел. — Мы все дети дружной семьи народов.

— Подписывай, зараза! — буркнул Глеб. — Ты тоже, Ангел, развел митинг.

— Правильно, Глеб. Другие были более покладисты.

Глеб протянул свободную руку, ухватил Ашота за плечо и подтолкнул к столу.