Илья Штемлер - Коммерсанты

Рабочий двор универсама, огороженный с трех сторон бетонным забором, был завален ящиками, бочками, картонными коробами и прочим хламом. У самой стены, в скрытом от посторонних глаз месте, Егор опустил пакет в ящик и отправился назад, к остановке автобуса, пряча куцую бороденку в шарф, заправленный в защитный милицейский куртель. Вместо фуражки с вохровским околышком голову прикрывал короткошерстный серый служебный треух, повязанный на кумполе черными шнурками. Спрятав руки в карманы, Краюхин зябко приподнял плечи и своей круглой физиономией с пластырем на губе напоминал выгнувшего спину кота с белой косточкой во рту. Жизнь, так радостно светившая Егору Краюхину, в последние три дня повернулась темной стороной. Останки «Машки» он связал в узел и сжег в ведре. Резина горела нехотя, чадя и воняя, пришлось выволочь ведро на балкон и в конце концов затушить водой да выбросить в мусоропровод. «Эх, Маша, Маша, — приговаривал Краюхин. — Чего нам с тобой не хватало?» Но зла на Веронику Егор не держал, отошел. А тосковал он о какой-то другой жизни, иллюзорной, проходящей за горизонтом, о которой Егор толком ничего не знал, но догадывался. Вот придумали же люди себе красивую сказку — бабу в виде резиновой куклы. Одни посмеются, скажут — чепуха, стыдоба; другие скажут — извращение и разврат, третьи — необходимая забава, если рядом нет живой бабы. А Егор Краюхин видел в кукле другую жизнь, не имеющую ничего общего с пустыми полками государственных лабазов, мрачными харями прохожих, задристанными подъездами. Бывало, он просто так «оживлял» тряпичное тело «Машки», усаживал за стол, разговаривал. Безо всякой койки. Просто болтал, рассказывал о своих делах, откровенно, честно. Подобным образом он не мог болтать с Вероникой, та непременно что-нибудь ляпнет. «Маше» он рассказывал о своем детском доме, куда попал в шесть лет, после смерти матери. Говорят, таких детских домов не бывает, но ведь был, был… Была дружная семья, можно сказать. Хорошо текли денечки, в тепле, сытости, добре. Походы в театры, кино. Какие-то конкурсы, чистая постель. И старшие не очень лютовали. Вот какой он прошел детский дом. Позже, взрослым человеком, Егор как-то приехал по известному адресу. Дом стал другим, обшарпанным, холодным, со злыми, голодными детьми — словом, таким, каким его рисовала Вероника в спорах с Егором… Как-то в вытрезвитель попал мужчина, ведущий инженер с «Электросилы». И Краюхин признал в нем своего товарища по детскому дому, да тот и сам орал, хвастал безотцовщиной, плакал навзрыд, словом, обычная пьянь. Когда мужчина очухался, Краюхин скрылся с глаз, чтобы товарищ детства его не приметил, не узнал, что Егор работает санитаром вытрезвителя. Может, и нет позора, да не хотел — и все… Конечно, Егор не дал хода фискальным бумагам на того бедолагу, все подчистую ликвидировал, была у Егора такая рисковая возможность затерять в общей почте чье-нибудь извещение по месту службы и квитанцию на оплату штрафа…

А теперь что? Нет «Машки», и домой возвращаться неохота. Вероятно, дети испытывают подобное чувство пустоты, когда у них отнимают игрушку. Не пустяки это, не пустяки…

Не добрав шагов десять до остановки автобуса, Егор остановился. Путь ему преградили два парня. Погруженный в свои думы, Краюхин попытался обойти парней, но те проворно повторили его движения, перегородив дорогу. Два здоровенных лба в одинаковых синих дутиках и вязаных «сачках» с помпонами.

— Ты положил посылку в ящик во дворе? — спросил парень, что внешне казался чуть пожиже своего приятеля.

— Ну, — насторожился Краюхин. — А что?

— Поехали с нами. Разговор есть, — вступил второй.

— Куда это? — запетушился Краюхин.

— Увидишь. Недалеко. — В голосе парня Краюхин не улавливал угрозы. — Курить будешь?

— Не курю, — отозвался Егор, сам не зная почему. Не хотел одалживаться.

Петр Игнатович Балашов ждал своего компаньона по брокерскому месту на Московской бирже Чингиза Джасоева. Звонил несколько раз какой-то Татьяне — телефон для быстрой связи оставил Чингиз. Но не был убежден, что Татьяна передала поручение, отвечала Татьяна нехотя, даже грубовато, сказала, что сама давно не видела Чингиза…

Дела на Московской бирже хромали — после сделки с лесом ничего интересного не возникало. Полученные от сделки стиральные машины «Вятка-автомат» дожидались на заводе, их надо было срочно вывозить и пустить в оборот, а лучше продать.

Но все это частности, в главном Петр Игнатович не испытывал удовлетворения: маклерские дела кооператива на проспекте Художников оставляли желать лучшего. Люди расползлись кто куда, надоело вкручивать друг другу несуществующий товар, гонять воздух в надежде, когда что-нибудь вдруг выпадет в осадок. А если и заключались сделки, от которых кооперативу шел процент, то худосочные, порой и до десяти тысяч не дотягивали, какой с них навар?! Особенно при тех налогах, которыми государство обложило кооператоров. В какой еще стране можно сотворить такое? Чтобы за несчастные восемь месяцев после вступления в силу закона о кооперативах все начисто переменилось! Было-то по-людски: в первый год платили до трех процентов, во второй — пять и далее — до десяти. Жить можно. Тем и соблазнился Петр Игнатович. И вдруг новый указ — плати тридцать пять процентов налога! И это для Балашова, с его маклерским кооперативом. А торгашам, тем вообще хоть головой в петлю — шестьдесят процентов налога выкладывают. Потом возмущаются, почему цены растут, полки в магазинах пустые. Что делать, если родился в стране дураков…

Но не только эти думы изнуряли Петра Игнатовича Балашова. Его дни кривило несправедливостью и унижением. Возможно, если бы не Ашот-армянин, Балашов бы и не так терзался. Но Ашот приходил в контору чаще других — один из немногих, кто бегал по. городу с пользой, — и торчал в конторе, выуживая нужных партнеров: кого с шифером, кого с цементом, кого с сахаром.

Едва Ашот появлялся в конторе, Балашов острее вспоминал Мордоворотов, что обложили его данью. Раз Ангел уже присылал своего порученца. Зашел увалень в спортивном синем балахоне, что делал его и без того рубленую фигуру еще более тяжелой и дурной, — бывает такая фигура, к которой более точного слова, как «дурья», и не подберешь. Подсел к Балашову и говорит: «Что, отец, никто не докучает из конкурентов? Дорогу не перебегает? А то скажи, мы ведь деньги свои не даром получаем». А сам глаза в сторону отводит, видно, совесть еще копошилась в его стриженой башке. Отстегнул Балашов, согласно уговору, конверт с деньгами, а самого трясет от унижения, да и денег жалко. Расстались не попрощавшись…

Балашов собирался бунтовать, строил планы избавления от упырей, да все оказывались в итоге тупиковыми. Сосед по даче — недавно вышел из заключения — намекнул Балашову, что есть ребята, которые смогут укоротить на голову не только Ангела, но и черта. Плата аккордная… Жена отговорила его брать грех на душу. К тому же уйдешь от Ангела — попадешь в зависимость от тех душегубов, неизвестно еще, где выгодней. Да и наказание может явиться следом, кровь подманит. Балашов и сам понимал, что это не выход. Несколько раз он топтался у Большого дома, как-то даже в приемную проник, собрался с духом, снял трубку, позвонил по означенному телефону. Голос в трубке поинтересовался заботами Балашова. Вымогательство?! Так с этим в районное отделение милиции! И повесил трубку… Может, и к лучшему — начнут с бандюг, а закончат им, Балашовым, тоже ведь не все у него в соответствии, как и в каждом кооперативе при таких налогах. Потому и не очень обращаются к власти братья кооператоры, и бандиты об этом знают.