Илья Штемлер - Коммерсанты

— Кончай кино, Петр Игнатыч, гони должок и гуляй месяц, — Краюхин поднял телефонный аппарат, перенес на стол, за которым сидел Ашот, и проговорил с улыбкой: — Звони, Карапет.

— Я не Карапет, я Ашот, — произнес Ашот. — Ашот Савунц.

— Ты Карапет, — Краюхин повернулся спиной.

— Я — Ашот, — голос маклера деревенел.

— Ты — Карапет. И будешь Карапетом, — Краюхин застегивал пуговицы малахая. — И дети твои будут Карапетами, — он еще что-то хотел добавить, но не успел.

Маленький Ашот вскочил с места, словно катапультировал. Подпрыгнул и сильным ударом сбил шапку с башки Краюхина. Шапка серым ядром скользнула по столу Балашова, сметая бумаги, подставку для карандашей, какие-то листы. Все это с шорохом и стуком попадало на пол. Краюхин в изумлении обернулся. Яростные черные глаза горели перед блеклыми гляделками Краюхина, один из которых, казалось, предусмотрительно спрягался в фиолетовую щель.

— Ты что, ты что?! — испуганно бормотнул Краюхин и оттолкнул от себя маленького человечка.

Ашот, отпрянув, успел поддать Краюхина кулаком в живот. Краюхин чуть согнулся и стоял, дрожа, не зная, куда садануть юлой вертящегося вокруг него маклера.

— Ты чего, ты чего?! — продолжал выкрикивать Краюхин и наконец, выбрав момент, пнул ногой Ашота, профессионально, по-милицейски, в низ живота.

Ашот взвыл, прижал ладони к паху и закатил глаза. Балашов вылез из-за стола, подошел сзади к Краюхину, обхватил его тяжелыми руками и, притянув к своему объемистому брюху брыкающегося порученца, неудержимо, точно бульдозер, мелкими и быстрыми шажками попёр его к выходной двери, плечом распахнул обе половинки и вышвырнул Краюхина на площадку, успев напоследок еще поддать коленом, отчего бедняга ухнул куда-то в темнеющую горловину лестницы. «А деньги?!» — успел проорать Краюхин.

— Хрен вам в ухо! — поставил точку Балашов.

Племянница Катя подскочила к двери и метнула на площадку шапку с черными тесемками, захлопнула дверь и щелкнула замком.

Ашот сидел в углу кушетки и тихонечко подвывал, растирая промежность. Балашов сел рядом, тронул ладонью колено маленького маклера.

— Ашот, Ашот… Почему обиделся? Ну, Карапет, подумаешь. У меня в армии был лейтенант, его звали Карапет, что особенного?

— Я Ашот, я Ашот, — пыхтел маклер, продолжая массаж.

— Ладно, Ашот так Ашот, — согласился Балашов. — Теперь, по крайней мере, я знаю, как выглядит твоя задница, — и, отдуваясь, тяжело поднялся с неудобной кушетки. Прихватил со стола телефонный аппарат.

Вернулся к себе, немного посидел в неподвижности, придвинул телефон, достал записную книжку, перелистал…

— Что-то не найду, — процедил Балашов. — Катерина, где номер Чингиза Джасоева?

— В общежитии?

— Нет… Он еще оставлял какой-то Татьяны… Вот, нашел! — и, считывая со страницы блокнота цифры, Балашов принялся медленно накручивать диск, словно раздумывая — звонить, нет?

Телефонная трубка хранила тепло Татьяниной ладони. Еще бы! Татьяна сжимала трубку не менее получаса. И едва закончился разговор, как телефон вновь затрендел. Татьяна подняла трубку, выслушала и молча протянула Чингизу.

— Алло, — Чингиз прижал плечом трубку. — Петр Игнатович?! Я ждал вашего звонка. Согласны? Завтра я постараюсь уладить формальности в нотариальной конторе у Фрунзенского метро… Да, да, я вас хорошо слышу. — Чингиз выбил из пачки «беломорину», прикурил и, сдвинув удобней низкую скамеечку на кривых узорных ножках, присел. Он слушал, изредка вставляя короткие, ничего не значащие слова-отметины, знак того, что слушает внимательно, не дремлет.

Татьяна входила-выходила из комнаты, занимала себя какими-то пустяковыми заботами: то чайником, то кастрюлей, то тряпкой, то еще чем-то. Чингиз натыкался на нее взглядом случайно, поглощенный телефонным разговором. Прихватив банное полотенце, мешочек с мылом и шампунем, Татьяна покинула комнату, с силой хлопнув дверью. «Что она злится?» — спросил сам себя Чингиз, продолжая слушать Петра Игнатовича… В конце разговора он еще раз подтвердил, что приглашает Балашова на работу в «Крону-Куртаж», и попросил передать Ашоту, что завтра с утра оформит документы на сделку с вином и обрезными досками.

Чингиз оставил телефонную трубку и вновь разжег потухшую папиросу. Люстра перевернутой елкой отдавала просторной комнате яркие к ночи огни своих шести ламп. Свет проникал повсюду, как воздух, казалось, свет пронзал даже ковер, за которым пряталась дырка от пули, пущенной в устрашение бывшего мужа Татьяны. Чингиз выменял пистолет в части, где когда-то служил, у знакомого сверхсрочника на джинсы и ношеные кроссовки. Тогда же он увез из Кингисеппа полевой бинокль и еще кое-какую военную мелочевку, с чего, и началась его фарцовая мутня. А мог бы увести танк или пушку, жаль, не было на них охотников, пристрелки на просторах страны тогда только начинались и ничего, кроме испуганного недоумения, не вызывали. Это сейчас, в конце 1989 года, можно было бы подумать о перепродаже оружия в расчете на нестыдный профит. Все чаще и чаще Чингиза занимала мысль, что нет преград для серьезного и богатого бизнеса. Что кажется на первый взгляд несбыточным и наивным, на поверку оказывалось не таким уж и несбыточным и наивным — надо только не терять уверенность и не бояться молвы, меньше задаваться мыслью, что думают окружающие. Они всегда — по мере твоего успеха — будут думать о тебе брезгливо вслух и со жгучей завистью про себя, такое уж человеческое гнильцо. Не надо их дразнить своим благополучием, кроме коротких минут утоления собственного тщеславия, никакого толку не будет. Вот и сегодня, при встрече с этим Мишей… Конечно, Миша сукин сын, но все можно было проделать тоньше, умнее. И Ашоту надо было оставить больший процент. Конечно, обратного хода нет, самое опасное выглядеть в бизнесе сентиментальным, но впредь надо думать. А главное — пожалуй, самое главное — не бросать слов на ветер, не болтать впустую. Мысль Чингиза вновь откатилась к хитрецам из «Катрана», к генеральному директору Женьке Нефедову. Наказать этих прощелыг примитивным мордобоем неинтересно, только что потешишь самолюбие. Надо наказание провернуть с пользой для «Кроны», а лучше с пользой для «Кроны-Куртаж», если Феликс согласится передать решение конфликта ему, Чингизу…

Из коридора послышался шорох, словно разворачивали рулон пергаментной бумаги, и через паузу донесся размеренный бой часов славного мастера Винтера. Один удар, второй, третий… Шесть часов! К семи Татьяна уйдет на работу в ресторан при гостинице «Мир», и можно будет посидеть, добить «банковский учет». Чингиз уже сдал зачет по этому предмету профессору Гулю, теперь предстоит экзамен. Интересно, выздоровеет ли профессор — на кафедре поговаривают, что он ложится на операцию и экзамен будет принимать доцент Суворов, полный мудак, фамилию позорит…