Илья Штемлер - Коммерсанты

— Ах вот что, — в голосе гражданина в лиловой куртке послышалось искреннее облегчение.

— Я, как поборник свободы, после нашей победы потребую лишения гражданских прав людей, подобных вам, для тех, кто равнодушен к свободе, для тех, кто думает только о своем благополучии. Гражданские права должны быть для тех, кто за них борется, кто жертвует ради них жизнью…

— Да ладно тебе! — взвизгнул гражданин в лиловой куртке. — Свобода, свобода… Ты на себя посмотри, тумба! Тебе бы хорошего мужика. Свобода, свобода… Тебя ж, наверно, никто никогда еще не трахал…

Все, что произошло в дальнейшем, слилось для Чингиза в одно короткое мгновение. Он видел, как парень в джинсах, разбежавшись, козлом боднул в живот гражданина в лиловой куртке. Тот завалился в сторону «Крупской», и революционерка в полном соответствии с законом уличных революционных сражений долбанула мегафоном по башке гражданина в лиловой куртке.

Толпа, взревев, полезла на цветник, дробясь соответственно на сторонников и противников ораторши.

Чингиз вскочил на ноги, в своем ярком пальто он был заметен на общем довольно сером фоне. Он попытался прорваться через толпу и вдруг почувствовал сильный толчок в грудь. Не удержавшись, Чингиз опрокинулся на спину и ударился затылком об угол каменного поребрика…

Он разлепил веки. Взгляд вобрал высокое окно. Подержав немного белые занавески, взгляд сполз вниз, переместился в сторону, на сидящего у кровати Васю Целлулоидова.

Чингиз слабо улыбнулся и повел головой. Боль секанула плечо и ухнула куда-то под лопатку, в спину. Чингиз поморщился и слабо застонал.

— От суки, от расписались на тебе, — прошептал Целлулоидов. — Ты помолчи, я говорить буду.

Чингиз сомкнул глаза в знак согласия.

— Утром позвонили, говорят, напарника вашего тормознули в больницу на Страстном бульваре. По визитке, дескать, определили, из какой гостиницы. Ну, я в штаны и в такси. Еще таксист, бля, попался из новичков, час крутил, не мог тот бульвар разыскать. Я чуть было его не порвал, суку… Ну вот он я, тут. Все, что надо, доставлю в лучшем виде… Доктор сказал, что могло быть хуже, могли тебе основание черепухи шибануть, если бы ниже приложился. А так ничего, оклемаешься. — Вася Целлулоидов сокрушенно хлопал себя по худым коленям. — И почему я тебя одного бросил, все утро казнюсь… За что ж они тебя так, гады? Ладно, ладно, молчу, потом расскажешь… Доктор сказал, что за недельку тебя соберет.

Целлулоидов жалостно глядел на бинты, между которыми мутнели глаза Чингиза, рот и кончик носа.

— Утку дать тебе? — Целлулоидов покосился на соседей по палате, застеснялся. — А то гляди, я могу подсунуть, сестричка проинструктировала. Если что — дай знак.

Целлулоидов умолк, не зная, что еще предложить своему шефу и благодетелю.

— А насчет «дипломата» не бойся. Сберегу пуще своего «ридикюля», — вспомнил Целлулоидов и по выражению глаз Чингиза понял, что попал в самую точку.

Весть о том, что старик Левитан вернулся из Америки, разнеслась мгновенно. Старик гостил за океаном три месяца и точно в срок, оговоренный датой обратного билета, вернулся в свою квартиру на Петроградской стороне.

— Ноги моей там больше не будет, — сообщал он с порога всем, кто приходил за письмами, пересланными с оказией. — Я видел Америку, как вы ее видели. Я видел зады своих внуков, чтоб они были живы-здоровы. С утра и до вечера. И общался с ними на пальцах, дети не желают говорить по-русски. А сын? Что сын, бегает, ищет работу вместе с женой. Если в цирке он гнул подковы и люди были довольны, то там этот фокус не проходит…

Меньше всего Рафинада интересовало мнение старика Левитана об Америке, его интересовал пакет, который должен был прислать Левитан-сын.

— Как раз этот пакет я забыл на столе! — объявил старик. — Вы себе не представляете, что творилось в день моего отъезда. Люди шли ко мне, как на Главпочту, — с письмами, посылками. Один поц хотел мне всучить костыли для своей тети. Вам это нравится? Как я не забыл свою голову, удивляюсь.

— Лучше бы вы забыли свою голову, мистер Левитан, — не удержался Рафинад.

— Грубиян! — всплеснул руками старик. — И таким людям я должен был что-то везти!

— Я ждал вас, как манну небесную. Что вы делали в Москве так долго?

— То, что и здесь, — насупился Левитан. — Раздавал письма и посылки, как Дед Мороз, будь я неладен. И болел от переживаний.

Щеки Рафинада запали от гнева и отчаяния. Чтобы так его подвести! Выходит, впустую все его долгие переговоры по телефону, что он вел через океан с Левитаном-младшим, бывшим силовым циркачом, другом семьи Дорманов. Тот никак не мог взять в толк, где ему купить две акции компании «Ай-Би-Эм». И о чем подумают люди, с которыми он общается, если узнают, что эмигрант, живущий на пособие «вэлфер», скупает акции крупнейшей компьютерной компании! Честно говоря, Рафинад и сам не знал, где можно купить акции, но чутье ему подсказывало, что это дело несложное. И потом, можно навести справки в самой компании, которая, если судить по документации, размещается на Манхэттене… «Хорошенькое дело! — кричал циркач из-за океана. — Я ведь стою на этом Манхэттене сейчас. А где тут эта компания, никто не знает!» Или придуривается, или хочет зажать посланные ему доллары, сомневался Феликс Чернов. «Левитан-младший человек порядочный, но тупой. Его дело разгибать подковы», — отвечал Рафинад не без сомнения в душе…

И наконец, когда дело, казалось бы, сделано, этот склеротик старик забывает пакет в Америке!

— Понимаю, вы мной недовольны, — сокрушался Левитан-старший.

— О, я очень вами доволен, Моисей Семенович, — в голосе Рафинада звучал сарказм убийцы. — Я вас приглашаю на свои похороны, которые могут произойти из-за вашей забывчивости. Вы кинули под хвост кобылы, чьи подковы разгибал ваш сынок, сделку на несколько миллионов рублей.

— Ах, какое несчастье, какое несчастье, — старик взволнованно ходил по комнате, сопровождая каждый шаг щелчками и скрипом. Кроме того, старик сопел и сморкался в большой оранжевый платок. — Извините, это все от нервов. Я же просил Цезаря Абрамовича; не посылай ко мне сына, будет несчастье.

— Какого Цезаря Абрамовича?! — осененно выкрикнул Рафинад.

— Вашего отца. Я просил его по телефону — будет несчастье, я начну чихать на нервной почве.

— Моего отца зовут Наум. Наум Соломонович Дорман.

Старик остановился, точно ткнулся лбом в бетонную стену. Он посмотрел на Рафинада красными простуженными глазами.

— Вы сын Дормана с площади Труда, зубного доктора?! — чихнул старик и утерся оранжевым платком. — Так что же вы сразу не сказали?

— Не успел. Вы кинулись рассказывать о своей поездке. Я не мог вставить двух слов.