Даниэль Сальнав - Сибирь

Сегодня Россия уже не такая деградировавшая, она кажется более улыбающейся, повсюду видны новостройки, чувствуется дух достатка, пусть и относительного. Однако на все бросается некая тень. Не виной ли тому постоянная и чрезвычайно негативная риторика Запада? Но говоря о ее жизни повседневной, политической, социальной — разве желали бы мы, чтобы она оставалась коммунистической? Конечно, нет. «Слишком часто правда об СССР говорится с ненавистью, а ложь с любовью», — писал Gide в 1937 году. Как это выражение справедливо! Достаточно только вместо «СССР» вставить «Россия».

19 часов. Москва, длинная очередь чемоданов в гостинице «Юность». Ее архитектура чудовищна. Построенная в начале 1960-х годов, как указывает ее название, для организации молодых коммунистов (комсомол), она служила для приема зарубежных делегаций. Современный холл, но на этажах иллюзия заканчивается. Номера остались совершенно как в советские времена. Это была в точности как та гостиница, где я останавливалась тридцать лет назад на правом берегу Москвы-реки. Она называлась «Бухарест». Я ее больше не нашла. Ее коридоры широкими досками покрывали пол, и на их пересечении на каждом этаже царствовал надзиратель в униформе (они до сих пор сохранились во многих российских отелях, без униформы, но не без полицейских функций). Тогда горничная держала ключ от вашего номера в выдвижном ящике и выдавала только по предъявлению прописки, внутреннего паспорта, который должен был иметь каждый, включая советских граждан.

Мой номер в «Юности» узкий и обветшалый: тахта, облупившаяся коричнево-красная мебель, более чем изношенный ковер и в ванной комнате сантехника, которую я видела только в СССР, — длинный гусак смесителя, который можно поворачивать по желанию или в ванную, или в умывальник… Мой багаж меня обременяет, хотя у меня только один чемодан и сумка ручной клади, с которой мы делали пересадки, оставляя основное в поезде. Но я совершенно не могу развернуться в моем номере, имеющем только одно узкое окно. Естественно, что еще меня обременяют неизгладимые воспоминания 1977 года. В этом году Антон Витез репетировал Тартюфа по-русски в театре сатиры и пригласил меня посмотреть эти репетиции, как я постоянно делала в Париже или Иври. В то время было сложно не только путешествовать по России, но и даже приехать туда одному. Я, таким образом, вступила в общество Франция — СССР. Это было уже не первое мое путешествие в страну реального коммунизма. Прошлой осенью (в декабре 1976-го) я побывала в Берлине и каждый день, проходя в Восточный Берлин, столицу ГДР, снимала захватывающие кадры берлинской стены, пунктов пропуска, черных вод Шпрее вокруг острова музеев и смежное положение двух Германий, карикатурно непохожих друг на друга.

Но приезд в Москву — совсем другое дело. Хотя бы для того, чтобы избавиться от иллюзий (пусть в то время и частично) о социализме и о тех странах, которые его воплощают. Меня пронизывала смесь благоговения и ужаса. Зрелище неопровержимого исторического величия, пусть и преступного, всегда завораживает. То, что бросалось в глаза, однако, — общая серость, бедность, очереди перед магазинами, ветхость зданий. Почти повсюду лифты не работали, с табличкой «На ремонте», грустно качающейся на ручке двери на первом этаже. «На ремонте! Не работает!» — это вообще наиболее часто встречающаяся надпись.

Этим вечером 27 мая 2010 года, рано поднявшись в Париже, я чувствую себя усталой. День, однако, еще далек от завершения, так как на 11 часов вечера намечена прогулка по Красной площади… Но сначала по случаю нашего приезда прием во французском посольстве, в старинном особняке Игумнова, богатого купца, который его когда-то построил. Есть кое-что, что я так и не смогла проверить даже после моего возвращения: был ли купец Николай Игумнов старовером? Этот вопрос терзал меня до самого конца путешествия: я не знала тогда, какое место занимали староверы в кругах русских купцов и промышленников. Снаружи архитектура посольства казалась мне как никогда поразительной. Дикой и цивилизованной, азиатской и европейской? Она постоянно ставит перед вами вопросы о неопределенности будущего России. Подобный стиль здания, массивный, восточный, продуманно неоархаичный, говорит о попытках России вновь закрепиться в истории скорее мифически, чем реально. Такой же архитектурный стиль у большого магазина ГУМ на Красной площади, с крышами палаточной формы, как у древних «теремов» или храма Василия Блаженного.

Внутри первый этаж дома Игумнова продолжает псевдорусскую внешнюю атмосферу: темное золото сводов, стены еще более темных тонов, медь потухшего красного и почти черного зеленого. Все роскошное, варварское, как на представлении Бориса Годунова. Эта мощная архитектура, особенно распространенная в Москве, берет начало во времена правления Александра III, взошедшего на трон в 1881 году. Тяжеловесность, архаичные цвета, теремные крыши — символ политики нового суверена: политики реакции в ответ на убийство его отца, «царя-освободителя». Автократия, русификация, жестокость к инородцам, создание в 1882 году Департамента защиты порядка и общественной безопасности, «Охранки», предшественника политической полиции времен Ленина и Сталина, но также и экономический взлет развития России с решением, в частности, о строительстве Транссибирской магистрали в 1891 году.

Как все перекликается, как грядущие события уже представлены в стиле и даже в фасаде Игумновского дворца! Ростки революций 1905-го и 1917-го… Ленин, Транссибирская магистраль, дорогой славянофилам псевдорусский стиль, зачатки последующих драм. В 1887 году в Москве арестованы две сотни участников кружков народников, а в Петербурге — группа студентов, готовивших покушение на царя. Эти начинающие террористы, среди которых брат Ленина Александр Ильич Ульянов, будут приговорены к повешению. Все здесь собранное, как в японских цветах оригами, но чтобы это развернулось, нужна интенсивная работа памяти и чтение. Путешествие всегда разделяется на уже совершенное, которое будит любознательность и память, и рассказанное, которое пытается на все ответить.

23 часа. Заканчивается вечер во дворце Игумнова. Официальный прием, интерес к нашей маленькой делегации — все это усилило наше нетерпение начать путешествие. Была почти полночь, когда мы оказались на Красной площади. В это же время впервые в 1977 году я, очень взволнованная, уже была здесь с А. В. Но что произошло? Большой театр умер. Площадь кажется открытой четырем ветрам, она потеряла свой центр, свое единство. В действительности она просто больше не существует. Ее памятники кажутся случайно расставленными в этом искусственном освещении. Маленькие веселые группки молодежи, несколько туристов, ряд разворачивающихся автобусов: фотография путешествия, видеоклип — ничего больше. ГУМ и музей истории украшены гирляндами лампочек (то же самое в Пекине на внешней стене Запретного города). Мавзолей Ленина не привлекает взора.