Драгослав Михайлович - Венок Петрии

А в те времена не было в селе такого завода, чтоб где попало рожать. Не приведи господь в доме родить! В закут какой надо схорониться. Навроде суки, когда она щенится. Или кошки, что от старого кота прячется.

Ну да это пустое. Главное, думаю, доползла. А там уж все будет ладно.

У меня уж что надо припасено было. Взяла мешок, налила воды в кружку — и в анбар.

Бросила на мякину старую кацавейку, расправила ее палкой — нагнуться-то не могу. Поставила все рядом, чтоб под рукой было. И кружку с водой. Губы смачивать.

Кряхтя улеглась на подстилку. Развела, извини, ноги. Словом, сделала все, что положено. И, прости, стонать начала. Жду, когда схватит, тогда уж, думаю, натужусь как следовает.

Но что-то все тянется, тянется впустую. Пока плелась к дому, думала, вот-вот разорвет. Ан выходит, ждать надо. Нутро-то все выворачивает, а ребенок не вылазит.

Да и я неумеха. Не знаю, как себе подсобить.

Так до конца дня и промаялась. Уж и солнце, через прутья видать, потихоньку за гору заходит.

Лежу вся мокрая от пота, прямо брызжет из меня пот. Мочу себе водой губы. Пить хочу страсть, реку бы выпила. А не даю себе воли, боюсь. Не знаю, можно ли. Терплю, токо охаю.

Измучилась, сказать тебе не могу как. До чего не дотронусь, криком кричу от боли. Будто вся в ранах.

И тянется, тянется, конца-края не видать. А тут вдруг, чуть солнце зашло, не успела я и глазом моргнуть, раз, раз, все и кончилось. Видать, бог приходит бабам на подмогу. Как приперло, да сильнее, чем прежде, натужилась я что было мочи, и мой сын-богатырь тут как тут. Глянула, а он в крови да слизи барахтается у меня промеж ног.

Вот тут-то я и разревелась. Ни в поле, ни здесь слезинки не проронила, а теперича ревмя заревела.

Как увидела его, замаранного да пригоженького, — слезы глаза застили, ничегошеньки не разгляжу. А он роток открыл и болтает ручонками.

Справилась, думаю, и сама, без этой суки. Туды ее растуды, плевать я на ее хотела. На черта мне эта ведьма сдалась!

Никогда я ишо так не радовалась!

Крою старуху на все корки, но тут же смекаю, что без ей-то не обойтись мне. Ей положено первой приттить. Она должна ребенка принять, а коли уж случилось, что не приняла, не пожелала принять, она должна первой младенца увидеть и одарить. Серп принести и отделить ребенка, пуповину пересечь. Обычай такой. Как ни крути, без ей не обойтись.

Но мне и думать про ее неохота. Положено так, и ладно, пропади она пропадом. Все, кончилась она для меня. Есть у меня свой сын. Сама его родила, и сама себе буду хозяйка. Боле не будет она на меня орать да кулаками махать. Не дамся. Никому не дамся.

Передвинулась малость, обтерлась как сумела. И опять на сыночка свого гляжу. А он — пригоженький, ладненький! Господи, до чего хорош!

Я и его обтерла старой кацавейкой, что под себя подложила. Темечко вытерла, глазки ослобонила. Из носа да ушей слизь вынула. Обихаживаю его, будто он сейчас у меня песни играть станет. И думать не думаю, что надобно еще что сделать.

И вот на радостях да с устатку я, верно, малость задремала. Встала-то в то утро до зари, весь день на солнце жарилась, кукурузу на сносях окапывала; пока рожала, намаялась; видать, и вправду чуток задремала.

Но, убей меня бог, коли я крепко заснула, самое большее минуты на три в дреме забылась. И тут же скрозь сон слышу, ворота отворяют.

Встрепенулась я, прислушалась. Мои вернулись. Слышу голоса, на коров кричат. Телеги ставят во двор.

Вот и муж, думаю про себя, приехал на наследника свого поглядеть. Уж так ему сына хотелось. Вот и получай. Шапку в клочья порвет на радостях! И ишо рожу, пущай токо ко мне возвернется. Да уж ноне у нас все сладится. Некого мне бояться ноне.

Мальчонку я было прикрыла, чтоб мухи не кусали. Открыла я его. Во всей красе отцу покажу. Пущай увидит! Глянула я на свого сыночка, а он, бедненький, — как сейчас вижу, — сунул кулачок в рот, целиком сунул, один большой палец наружу торчит, и весь синий. Почернел уже, только нос да лобик желтые.

Тронула я его рукой. Холодный.

Закричала я не своим голосом. Глаз не могу отвести от мертвого своего сыночка, руки ломаю, навзрыд реву. Сколько видать доводилось, как кошка бесится, когда у ей котят утопят. Бьюсь головой о землю. Катаюсь как в падучей. Разверзнись подо мной земля, и она не вместила бы моей тоски и горя!

Прибежал Добривое и ведьма эта, уставились на меня. Муж схватился за косяк и голову опустил. Сам увидел, что они с матерью своей натворили. А Болгарка подбежала ко мне, замельтешилась, не знает, что и делать. И ей не по себе, что так получилось.

«Господь, Петрия, — взялась она меня утешать, — так хотел. Бог дал, бог взял. Не плачь».

Как нож острый, полоснули меня ее слова.

«Нет, не бог, не бог, ты этого хотела!»

Она прикинулась, что не поняла.

«Чего ж ты пуповину не перерезала? Чего ж сама не сделала, раз я не поспела? Зубами бы перегрызла».

Чтоб волки ей горло перегрызли!

«А откуда мне знать? — говорю. Мне тогда ишо и восемнадцати не было. — Ты сказала мне, что надо сделать?! Тебя ждала, упыри бы тебя ждали!»

«Ну, дочка, — говорит она и все прикидывается, что не слышит моих слов, — иль у тебя матери нет? Неужто ничему она тебя не научила?»

«Да, — говорю, — мать у меня есть, зато уж ты, проклятая, отродясь матерью не была. Тебе бы шелудивых сучек рожать, им матерью быть. — Никогда не думала, что решусь ей такое сказать. А тут все выложила, что на сердце было. — И сдохнешь ты как последняя сука. Хужее, чем этот несчастный младенец, которого ты погубила ни за что ни про что».

А слезы ручьем текут.

Тут она все ж таки хочет серпом — принесла, сучка, серп, знала, что ей надобно было делать, — перерезать пуповину. Ведь она еще промеж нас.

Но я ей не дала. Отняла серп.

«Идите, — говорю, — отсюдова. Не нужны вы мне! Стыдно за вас, перед мертвым ребенком стыдно».

Ушли они.

Взяла я серп, перерезала пуповину.

Завернула сыночка в кацавейку, положила на колени. Обнимаю его, холодного, целую серое личико. Шепчу слова, какие никто, окромя его, не должон слышать. Прощенья у его прошу, что понести понесла, а доносить не сумела.

Побрела я тихонечко в дом. Собрала сыночка к погребению.

На другой день отнесли его на кладбище, некрещеного. Опустили в землю черную, ей отдали. Теперича ей до скончанья веков быть ему матерью.

Не могли даже могилку его крестом отметить. И поп не мог мое дитятко отпеть.

Вот так и схоронила я обоих своих детушек. Милана уж давно была б взрослая, а первенец мой — усатый мужичище был бы, тридцать четыре года стукнуло бы. Рази представишь такое? Никак не могу, не выходит.

Ладно, не могу представить его взрослым. Я уж и младенцем его плохо помню.

Такая человек скотина — все забывает. Любую муку отстрадает и забудет. И живет себе, кабыть ничё и не было. Одно слово, падаль. Любит жить, скотина. Так вот и я свого сыночка вспомнить не могу. И какой он был из себя, не знаю, напрочь забыла.