Марсель Эме - Уран

— Рад бы поверить, но Делько не постеснялся подлить масла в огонь. Да, кстати… Вы, как и я, это слышали. В запале он принялся кричать: «Я Делько, негодяй! Я Делько, болван!» У меня и из головы вылетело. Только бы коммунист не вспомнил этих слов! Ведь тогда он сразу все поймет.

— Успокойтесь. Ему скорее всего послышалось: «Я далеко!»

И верно, из этих восклицаний фашиста Журдану запомнились лишь «болван» и «негодяй». Остальное ускользнуло от его внимания, и, когда он поведал о своем злоключении Генё, тот ничего не заподозрил. С момента их ссоры молодой учитель впервые переступил порог комнаты своего бывшего друга. Их взаимная неприязнь сгладилась, но не до конца, и отношения оставались натянутыми и неискренними. Журдан и злился на Генё, и вместе с тем страдал от того, что все так получилось. Благодаря своим знаниям, приверженности идеалам и красноречию он пользовался определенным авторитетом у коммунистов Блемона, но те из них, с кем он общался чаще всего, по большей части рабочие, держались с ним настороженно, не желая признавать его своим. Его манеры, речь, даже внешний облик вызывали у них внутренний протест, и они не упускали случая дать ему это почувствовать — с тяжеловесной, грубоватой иронией, а то и с враждебностью. Ощущать себя одиноким среди товарищей по партии бывало порой слишком тягостно, и в письмах к матери он признавался, что даже в обществе самых косных, самых реакционных буржуа чувствует себя привольней. Генё при общении с Журданом еще отчетливей, чем его товарищи, осознавал, что разделяет их с молодым учителем, но стремление быть справедливым, верность партийному долгу до той размолвки не давали ему выказывать свои истинные чувства. Отвечая на попытки Журдана завязать дружбу, он всячески заглушал в себе предубеждение против него, и его поддержка была для учителя просто неоценима. Гораздо яснее Журдан понимал это теперь, когда лишился ее. К тому же ему явно недоставало бесед с Генё — за восемь месяцев пребывания в Блемоне он так и не обзавелся друзьями. Людей удерживала на расстоянии его политическая непримиримость, усугубляемая склонностью к назиданиям. Другие учителя в большинстве своем побаивались его и следили за тем, чтобы в его присутствии не сболтнуть лишнего, — никому не улыбалось по докладу Журдана впасть в немилость у партии. Один Ватрен обращался с ним дружески, но Журдан считал его старым болтуном, безразличным к судьбам пролетариата. Сегодня он пришел к нему лишь в надежде повстречать Генё и возобновить прежние отношения. Ожидаемая встреча не состоялась, но переполнявшее его возмущение и участие в битве за правое дело давали ему возможность как бы невзначай постучаться к бывшему приятелю.

Служащий мэрии уже ушел, и Генё, оставшись в голубой комнате один, в ожидании ужина чинил электроутюг. Довольный тем, что Журдан первый сделал шаг навстречу, он принял гостя со сдержанной учтивостью, стараясь не выказать удивления. Поначалу Генё лишь делал вид, будто слушает рассказ с интересом, но, когда Журдан начал описывать схватку, не удержался от улыбки и окончательно пришел в хорошее настроение.

— Парень-то был крепкий?

— В общем, да. Высокий, поджарый, мускулистый. Аршамбо разнял нас как раз тогда, когда я собирался поддать ему коленом в низ живота.

Генё уважительно присвистнул.

— Жаль, — протянул он с серьезным видом. — Коленом — это было бы здорово. Но ты все-таки надавал ему?

— Думаю, да. Я-то выбрался из стычки совершенно невредимым, зато ему наверняка запомнится мой удар в грудь.

И Журдан, подкрепляя рассказ демонстрацией, проворно и не без изящества ткнул в пространство рукой — так маркиза на балу шлепнула бы веером по пальцам какому-нибудь придворному шалуну. Генё пришел в восторг.

— Потрясающе! Когда я расскажу об этом ребятам, они обалдеют. Я рад, что ты показал этой фашистской гниде, где раки зимуют. Поздравляю, ты держался молодцом.

— Ты находишь? — скромно потупясь, проговорил Журдан.

— Еще бы! Да таких храбрецов раз-два и обчелся. Ты, видно, еще сам этого не осознал.

— Не стоит преувеличивать. Просто я не привык давать спуску наглецам, вот и все.

— Таким и надо быть, — похвалил его Генё. — И позволь мне сказать тебе, что момент для того, чтобы показать себя настоящим бойцом, ты выбрал как нельзя более удачный.

Он выдержал паузу, глядя на товарища с добродушно-восхищенной улыбкой, потом спросил:

— Ты слышал, что еще отмочил Рошар?

Учитель, уже слышавший об этом, смущенно понурился.

— Этот мерзавец, — продолжал Генё, — бросил железную дорогу и пристроился в кафе Леопольда. Уже сегодня с утра он разносит выпивку, огребает чаевые и прочее. Видишь, какую он нам подложил свинью. Получается, что мы засадили Леопольда в тюрьму, чтобы воткнуть на его место одного из наших и сделать его котом при Андреа. А ведь так уже думают все жители города. Этому надо положить конец. Рошар, разумеется, будет исключен из партии. Надеюсь, теперь ты поддержишь меня?

Журдан утвердительно кивнул. Ведь это он нес главную ответственность за предательство Рошара, так что это вызывало у него острейшую досаду.

— Итак, из партии Рошара турнем. Само собой, его надо турнуть и из Леопольдова кафе, а для этого есть только один способ. Ты понимаешь, что я имею в виду. В таком деле на товарищей рассчитывать не приходится. Они слишком давно знают Рошара. Лучше, чтобы за это взялся коммунист, еще не пустивший корней в Блемоне. К тому же, как только что говорил мне Ледьё, это дело касается тебя лично. Ведь это ты вступился за Рошара, благодаря тебе он остался в партии. Так что его нынешнее поведение — это публичная пощечина тебе. Теперь я знаю, что ты не из тех, кто позволяет безнаказанно наступать себе на мозоль, и не сомневаюсь, что ты задашь ему взбучку, какой он заслуживает.

Журдана передернуло. Слова Генё с самого начала вселили в него беспокойство, но прозвучавший под конец ультиматум поверг его в полную растерянность. Правда, в своих мечтаниях, представляя себе сполохи революционной грозы на мостовых Парижа или Блемона, он частенько видел себя скрючившимся до последнего патрона у гашетки пулемета или испускающим дух в складках красного знамени, в величии безвестности. Но разве мог он предположить, что в один прекрасный день будет вынужден сразиться с железнодорожником?

— Принимая во внимание, что я учитель, не знаю, смогу ли. История может наделать много шуму.

— Да нет же. Ты зайдешь к нему в кафе между четырьмя и пятью часами, когда там нет ни души, и проучишь мерзавца. Трезвонить он не станет. Или можешь дождаться его на улице, когда он будет выходить, часов в десять вечера. Во всяком случае, это должно произойти как можно скорее. Договорились?