Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Взял и ушел, — сообщала она о каком-нибудь из них.

— Но почему?

— Не знаю.

Или, того лучше:

— Не помню.

Будь на ее месте другой человек, я бы заподозрил скрытность, уклончивость. Обычно человек говорит: «Не помню», подразумевая: «Не могу, не хочу объяснить», но Милочка говорила правду — она действительно ничего не помнила. Как прикажете общаться с человеком, который почти на любой вопрос отвечает: «Не знаю»? О чем говорить после этого?

В жизни Милочки отсутствовали логические связи, из ее летописей выпадали без объяснений месяцы и годы, иррациональная непоследовательность событий смахивала на сон. И тем не менее она способна была удивить меня, к примеру получив доступ к секретной информации о планах Джона-младшего, намеревавшегося проехать через Гонолулу.

— Если человек гибнет в песчаной яме, это трагедия. — Роз никак не могла перестать думать о том человеке на Мауи. — Это похоже на историю Гавайских островов, а может быть, и всего мира.

Милочка скорчила гримаску, без слов упрекая меня в избыточном влиянии на Роз — в лексиконе Милочки отсутствовало слово «трагедия». Впрочем, как это ни странно, и слова «мир» там не было. Наша дочь была умнее матери — так часто случается, — и всякое новое слово было для нее подарком, погремушкой. Милочка была своевольна и опрометчива; Роз, как многие восьмилетние девочки, сентиментальна и педантична.

— Иногда видишь, как люди стоят на тротуаре с зимними вещами под мышкой, со всеми своими чемоданами и сумками и ждут микроавтобуса, — развивала тему Роз. — На них жалко смотреть, и это тоже трагедия.

— Они едут домой, — возразила Милочка. — К родным.

— А что, если дома им плохо? — настаивала Роз.

Ее память, наблюдательность — признаки высокого интеллекта. Я прекрасно понимал, о чем говорит дочка, хотя, чтобы четко сформулировать мысль, ей недоставало таких слов, как «изгнание», «эмиграция».

Жена едва знала меня, но дочь изучила отца досконально. Вероятно, именно поэтому для Милочки наша девочка оставалась загадкой. С самого раннего ее детства мы с Роз, словно заговорщики, общались на своем тайном языке. Я учил ее этому языку, но лишь собственному уму она была обязана легкостью, с какой схватывала новые слова и начинала их применять. Но увы, раннее развитие обособляло Роз, обрекало ее на одиночество.

Порой к нам заглядывали старые друзья жены. Они заигрывали с Роз, и она покупалась на их небрежные, преувеличенные изъявления чувств, шум и крики, безответственные обещания. Ей сулили всего-навсего грошовое лакомство, но беда в том, что Роз верила всему. Милочка смеялась над ней — надо же, какая наивная! — но была к ней добра на наш островной лад. Роз выводила ее из себя своей болтливостью, проявления живого ума казались ей фокусами, клоунадой, но великодушная, необразованная, уверенная в себе мать прощала дочери избыточную «телигентность».

Я застал Роз за чтением «Адвертайзера».

— Он все еще в больнице, — сказала она.

«Заводить в твоем возрасте ребенка — все равно что ссуду на тридцать лет брать», — говаривал Бадди. Ох, как он был не прав!

Я любил Милочку за силу духа, за доброту и красоту — одинокие мужчины в ресторане оглядывались на нее и глотали слюнки. Она всегда пробуждала во мне желание. Но общаться я предпочитал с дочерью.

Отель похож на оранжерею: мы жили точно под стеклом, всегда на виду друг у друга. Порой я натыкался в холле на Милочку, превесело болтавшую с незнакомым мне мужчиной. Сразу угадывая прежних ее возлюбленных, я содрогался: волосатые, с татуировками, видневшимися из-под коротких рукавов футболок, с серьгами в ушах, невероятно молодые, говорившие на своем особом жаргоне. Но рядом со мной стояла Роз, ей эти дружелюбные люди нравились, и что я мог поделать?

— Тоже мне тип, — сказала Милочка со смехом, когда очередной юнец вышел, наконец, из холла гостиницы и оседлал свой мотоцикл. — Только и знает, что ездить на пляж и попивать пиво на песочке.

И тут меня осенила догадка: проведя девять лет на Гавайях, я тоже обзавелся татуировками и серьгой в ухе и полюбил распивать пиво на пляже. Я уходил на пляж, чтобы укрыться от всех. Бывший приятель Милочки (звали его Райан) вел себя точно так же.

Это открытие шокировало меня, но могло ли быть иначе: я искал на Гавайях убежища и пытался построить новую жизнь на песке, однако, женившись на местной женщине, почему-то уподобился всем ее бывшим бойфрендам и начал гадать, не превращусь ли со временем в бывшего мужа.

Милочка вела себя так бесхитростно, так по-детски уклонялась от сложного разговора, что я не мог выведать ее тайны, если они у нее были. Бадди говорил, что в отеле секретов нет, и это казалось правдой. Милочка умела быть счастливой, и она знала (только я не собирался допытываться, как она приобрела это знание): чтобы в мужчине не погас интерес, от женщины требуется и активность, и покорность в сексе. Это много значило.

— Люди посылают ему письма и открытки, — сказала Роз. — Его дочку зовут Бритни. У нас в классе тоже есть Бритни.

— О чем это она? — удивилась Милочка.

По вечерам Роз просила меня плотно подоткнуть одеяло. Мы вместе молились о человеке, на которого обрушился песок.

Милочка безучастно улыбалась. Она не понимала Роз. Она умела справляться с ребенком, но, стоило этому ребенку обнаружить свой ум, одаренность, Милочка только смеялась, словно дочка забавы ради перешла на вымышленный язык.

На некоторых растениях в кадках на веранде съежились листья. Милочка сказала, это какая-то инфекция, которую разносит белая мушка.

— Похоже на крысиный укус, — с удивительной наблюдательностью отметила Роз.

— Крысы не едят листья, — ответила ее педантичная мать.

Растение, которое Милочка именовала баньяном, Роз называла фикусом, потому что так называл его я.

— Фикус-покус, — приплясывала она.

— Что мне с ней делать? — жаловалась Милочка.

Я-то знал, что делать с дочкой: отправить ее пораньше в школу Пунаху, приучить к книгам и играм, болтать с ней, слушать ее.

Роз забавлялась со старыми песочными часами (по таким замечают время, когда варят яйца). Я купил их именно для этого: пусть снова и снова переворачивает часы, любуясь, как песок пересыпается из верхней половины в нижнюю.

— Писает песочком, — приговаривала Роз.

— Следи за языком! Надо говорить пи-пи! — поправляла ее Милочка.

Но, по-моему, это было ничуть не хуже «крысиного укуса».

— Песок — это время, — сказала Роз.

На следующий день Милочка спросила неизвестно почему притихшую и задумчивую Роз, что случилось.

— У меня голубой период, — ответила Роз, побывавшая накануне вместе со мной в галерее Академии искусств на выставке Пикассо [71] Роз понимает «голубой период» как «мрачный» (еще одно значение blue в английском языке). .