Пол Теру - Отель «Гонолулу»

— Так что же? — спросил я.

— Инсектицид, — ответил Кеола.

Сколько мрачного торжества в этом резюме.

В детстве мадам Ма одевала Чипа, как девочку. Ее муж, Гарри Ма, решительно возражал, и в конечном итоге это привело к разводу, однако развод вполне соответствовал желаниям мадам. Чип родился в начале шестидесятых, когда длинные волосы были в моде. Мадам Ма наряжала его в платьица, причесывала ему локоны, щедро красила личико — ее куколка!

Такую историю Чип поведал сокамерникам, надеясь обрести понимание, если не сочувствие.

Первоначально семейство Ма жило в собственной квартире в Макики, но мадам Ма не умела готовить и терпеть не могла заниматься уборкой. Она нанимала прислугу, но требовала слишком многого. Люди разбегались от нее, а поскольку мадам Ма лучшей тактикой в обращении с туземцами считала запугивание, прислуга уходила внезапно, без предупреждения, украдкой, и тем самым причиняла ей большое неудобство. Устроившись на работу в «Адвертайзер», мадам Ма заключила с Бадди сделку и по дешевке получила в пожизненное владение номер 504 в обмен на обещание как можно чаще упоминать отель в своей колонке и встречаться с журналистами с материка, заглядывавшими к нам в бар или столовую.

Чип еще учился в школе, когда они с матерью жили в убогой квартирке в Макики. По вечерам мадам Ма наряжала своего сына девочкой, не жалея косметики и украшений, — такого рода переодевания всегда грешат дурным вкусом и преувеличениями. Мужчины в доме уже не было: Гарри Ма, филиппинец китайского происхождения, использовал Гавайи как стартовую площадку и перебрался в Лас-Вегас. Лежа в постели, прикуривая одну сигарету от другой и потягивая глоточками водку с тоником, мадам Ма учила своего малыша делать книксен и вежливо говорить «пожалуйста», коли он хочет получить свой ужин. Тарелка с едой покоилась на коленях у мадам Ма.

Все эти отталкивающие подробности были убедительны именно своей мерзостью: еда в спальне, мадам Ма на супружеском ложе, на подушке пепел сигареты, на простыне пятна и крошки, голые ляжки мадам торчат над тарелкой, маленький мальчик, переодетый девочкой, выпрашивает еду особым образом, с помощью заранее установленных формул. Это тянулось годами. Чип то вовсе переставал есть, то на него нападала булимия, и, убежав в туалет, он совал пальцы в рот и вызывал рвоту.

Потом они переехали в гостиницу. Транссексуальная мода конца шестидесятых и начала семидесятых годов играла им на руку — сын с нетрадиционной ориентацией, хиппующая мать. Бадди Хамстра любовно поддразнивал мальчика: кажется, он понимал, какой урон нанесен психике Чипа. В пятнадцать лет, учась в школе Пунаху, Чип все еще спал с матерью — буквально спал с ней в одной постели. Бадди об этом донесли горничные. У нас в отеле «Гонолулу» было принято, едва постучавшись, сразу же поворачивать ручку и толкать дверь, а мадам Ма незапертый замок тревожил столь же мало, как беспорядок в комнате. Она давно привыкла к особым отношениям с сыном и не считала нужным их скрывать. Они частенько прижимались друг к другу на глазах у персонала.

Прочие подробности — как мать одевала его в девчачьи штанишки, повязывала ему ленточку на шею, собирала длинные волосы в хвостик и приказывала подростку растирать ей ноги и делать педикюр — это все выплыло уже в тюрьме. От участия в таких сценах плоть Чипа восставала. «Что же нам с этим делать? — спрашивала мадам Ма, надевая пару шелковых перчаток. — Нельзя тебя так оставить». Сперва Чип конфузился, отводил глаза, но потом привык. Мадам Ма говорила: «Я знаю, что тебе нужно» — и приходила на помощь сыну. Это продолжалось и потом, даже когда Чип обзавелся любовником, даже когда мать втайне от него обзавелась любовником. Вот что рассказал Чип своим сокамерникам. Он не жаловался, но с ума сходил от ярости и никак не мог примириться с тем, что его место занял Амо Ферретти.

Мадам Ма в тюрьму не пускали, но иногда Чипа навещала вдова Ферретти. А что, если у Чипа был роман с нею? Это многое бы объяснило.

Беспроволочный телеграф от пальмы к пальме вскоре разнес эту историю по всему острову. Колонка мадам Ма приказала долго жить. Мне не хватало духу выселить ее из гостиницы. Меня изумляло, что эта женщина перестала писать как раз в тот момент, когда у нее вроде бы появился мотив и материал для творчества. Она сидела в баре «Потерянный рай», смакуя «Кислый Писко» [24] «Кислый Писко» — коктейль из чилийского бренди с лимоном и белком яйца. , а я глядел на нее и думал: кто и как поведает ее историю? Что осталось скрытым от нас?

— Как будто провел прекрасный вечер в доме у своего ближайшего друга — хороший дом, дружная пара, вы ели домашний ужин, и ты думал: «Как здорово, что брак складывается столь удачно!» — а потом друг, которого ты считал мудрым старым человеком, отводит тебя в сторону и жарко шепчет на ухо про девушку, в которую он влюблен, — так сказал мне Бенно Неверман, приехавший из Неаполя, штат Флорида.

— И тогда вы испытываете разочарование и думаете: «Вот дурак!» — подхватил я.

— Ты чувствуешь себя дураком, а его считаешь еще большим, у мира отваливается дно, мир становится нелепым и ненадежным.

Неверман умел слушать, а потому и рассказывал интересно. Его отличала ирония записного циника, и он находил для своей иронии остроумное выражение. Путешествовал Неверман в одиночку, был заядлым читателем, даже на пляж брал с собой книгу — но не роман, он предпочитал исторические сочинения, любил «погружаться в прошлое». Однако на мой вопрос он ответил, что война его нисколько не привлекает. Насчет Пёрл-Харбора сказал только: «Мы слишком доверяли японцам», — а мемориал «Аризоны» посещать не собирался: «Это чересчур печально».

Неверман был откровенен и легко втянул меня в разговор. Я сказал ему:

— У меня есть своя версия продолжения вашего анекдота. В конце визита, когда я думаю: «Какая славная парочка!», жена отводит меня в сторону и со значением сообщает, что муж давненько не занимался с ней любовью.

— Это мне знакомо, — откликнулся Неверман. — В той истории я был мужем.

Мужской разговор становится иной раз похожим на теннисный матч, и, увлекшись чередой подач и хороших ответных ударов, я сам не заметил, как начал рассказывать Неверману какие-то вещи, о которых и жене не говорил, — не то чтобы тайны, но все же вполне интимные подробности. Неверман вызывал доверие своей серьезностью и казался мудрым человеком. Вроде бы на него можно было положиться — к тому же в такого рода игре рассчитываешь на взаимную откровенность. Познакомившись с Неверманом поближе, я выяснил, что он-то как раз не нуждался в подобном поощрении: он был человек увлеченный и охотно рассказывал о том, что его занимало, отнюдь не претендуя на то, чтобы и я в ответ обнажал душу.