Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Все прочее было мне известно: Лидия Годболт не вышла вторично замуж, сама воспитала своих мальчиков, и они так и остались ее мальчиками, не женились, виделись с ней постоянно, делали ее портреты. Портреты, выполненные двумя сыновьями Лидии, отличались друг от друга столь разительно, словно это была не одна женщина, а две. Уилл вместо красок пустил в ход принадлежавшую Лидии помаду и пудру, чтобы подчеркнуть цвет лица, и портрет приобрел необычайное сходство с оригиналом. Фотографии Уэйна могли бы вызвать возмущение, если б расплывчатый образ больше походил на женщину, а не на раздавленное пирожное — и слава богу, ибо мать он фотографировал обнаженной.

У каждого брата в родительском доме имелась отдельная спальня, хотя первые двадцать лет своей жизни они провели в общей детской на северной стороне дома — там, в сумрачной комнате, они возмужали и достигли совершеннолетия.

Братья сделали много портретов матери, но почему-то гордились тем, что никогда не изображают друг друга.

— Никакой конкуренции! — провозглашал Уилл, и Уэйн вторил ему.

Уэйн отличался более свирепым нравом и был склонен к садизму. Когда Уилл обзавелся постоянной подружкой, «невестой», Уэйн принялся изводить и ее, и Уилла. Он то и дело выкрикивал: «Она волосатая! Ведьма косматая!» Звали ее Лаура. Стоило Уэйну раскрыть рот, Лаура заранее вздрагивала, предчувствуя очередную подначку. Уэйн не унимался. Лаура побывала на Филиппинах в составе Корпуса мира [44] «Корпус мира» — федеральная правительственная организация США, участники которой работают в развивающихся странах, основана в 1961 г. . «Скажи „райс-а-рони“ [45] «Райс-а-рони» — фирменное название полуфабриката компании «Квакер Оутс». на тагальском!» — и смеялся, когда она обижалась — нечего, дескать, быть такой тонкокожей. «Посмотри, я же совсем не страшный!» Он запугал Лауру так, что она не отваживалась не только говорить с ним, но и глаза поднять. «Что ты молчишь? — придирался Уэйн. — Ты отказываешься разговаривать со мной — это оскорбление. Молчание агрессивно!» Он терзал ее, доводил до слез, сколько Уилл ни просил угомониться. Ночью, в темной комнате, режущим, точно нож, голосом Уэйн спросил брата:

— Если б достаточно было нажать на кнопочку, чтобы избавиться от нее, ты бы это сделал?

В студии Уилла висел насыщенный светом автопортрет с молодой женщиной, один из множества его автопортретов. «Каин и Мавель», заклеймил это произведение Уэйн, высмеивавший тощие бедра девушки и клювообразный пенис брата. «Членоклюв! А она — спайдергерла с паучьими лапками!» Уэйн метался по студии, полы жесткого плаща развевались — огромные, живущие собственной жизнью крылья. Густой, как топленые сливки, оттенок желтого цвета придавал нагим телам на картине живое тепло.

Этот интенсивный солнечный цвет, по словам Уилла, умели получать в Индии, скармливая плоды манго священным коровам, а затем собирая их мочу и испаряя ее, пока не оставался только осадок, похожий на пыльцу. Эта желтая «коровья пыль» применялась при создании наиболее чтимых храмовых изображений.

— Так ты скармливал манго корове и собирал ее писи? — уточнил Уэйн.

Им уже было за сорок, но братья, особенно Уэйн, часто прибегали в разговоре к детским словечкам.

— Манго ела Лаура, — Уэйну пришлось довольствоваться этим ответом, но в рекламном каталоге галереи приводились все технические детали. Они увеличили популярность побывавшей в нескольких музеях экспозиции и вызвали бум на материке. Уилл прославился.

Уэйн едва замечал Лауру, зато для ее матери, Кэрол-Энн (она развелась с мужем и жила в квартире в Айна-Хаина), изобретал идиотские имена — «Анна-Банана», например, — смеялся над ее потугами писать стихи: это-де признак надвигающегося маразма, — пронзительным голосом с британским акцентом декламировал ее произведения, предваряя их приглашением: «Добро пожаловать в „Театр Шедевров“». Он прохаживался насчет ее любовников, ее любви к кошкам, ее манеры одеваться и попыток получить роль в театре «Маноа Вэлли». «Бездарная! Бесстыдная! Актерка!»

Насмешки над матерью добивали Лауру. Девушка съеживалась, замыкалась в себе, хотя продолжала являться в большой дом, готовить еду для обоих братьев, а потом и для прихварывавшей Лидии. Уэйн порой отставлял тарелку в сторону, заявляя:

— Тьфу, лучше уж открыть банку консервов!

Он неустанно кружил вокруг своего брата и Лауры, преследуя их, передразнивая, кривляясь, неся младенческий вздор. Заняв у Уилла денег, он явился на открытие очередной его выставки в отрепьях, напоказ, точно в укор брату. Кому-то не по душе его наряд? «Сноб!» — визжал Уэйн в ответ на любое замечание.

Уэйн требовал денег, обложив преуспевающего брата данью. Уилл не отказывал, но как-то раз попросил вернуть долг, и Уэйн впал в неистовство: «Подумать только, каким жлобом ты оказался!» Его-де обидели, его оскорбили, — и при этом он продолжал требовать еще и еще, и Уилл снова давал. «Что же будет с нами?» — не выдержала Лаура. Долгие, тяжкие ночи, а днем — зловещие гримасы Уэйна. Уилл был так измучен, что готов был нажать на пресловутую кнопку.

Ему не пришлось этого делать: Лаура, единственная женщина, которую Уилл любил, оставила его после долгих недель ссор и слез. Уэйн, мгновенно успокоившись, сделался кротким, готов был утешать брата. Вскоре после этого умерла Лидия, и братья остались одни. Однажды Уэйн сказал брату:

— Я много тебе должен. Пожалуйста, прости меня!

Но когда Уилл попытался напомнить ему его же слова, Уэйн ответил:

— Я что, по сто раз должен тебе это повторять? — и его ярость так напугала Уилла, что с тех пор он избегал слово «заем». «Это подарок», — говорил он брату.

Уэйн считал себя фотографом-портретистом и проклинал крупные гавайские компании, которым не хватало ума заказать настоящему мастеру дорогостоящие парадные фотографии директоров и президентов. На самом деле он занимался абстракционистскими съемками замусоренных помещений. Он утверждал, что в них выражается его меланхолия — в этих чердаках и подвалах, заброшенных комнатах, доверху набитых ненужными вещами: музыкальными инструментами (например, гобоями или свирелями), машинописными страницами или листами с температурной кривой, нотами для вышедшего из моды дуэта, медными причиндалами, стопками журналов, мягкими игрушками, каким-то редкими орудиями — тут можно было наткнуться на криволинейный струг или грузик отвеса, — деревянными типографскими наборами, трафаретами, а рядом могли расположиться пресс для сидра, череп сернобыка, резной китовый зуб, корзины, палитры с засохшей краской, ткацкий станок, слоновий колокольчик… Безумный набор ускользал от любого истолкования. Аллегория в духе барокко, утверждал Уэйн: все эти предметы находились в той сумрачной комнате, где прошло детство обоих братьев.