Канта Ибрагимов - Стигал

Ветра почти нет, расстояние оптимальное. Винтовка пристреляна. Я навел прямо на висок – так надежнее всего. Теперь надо глубоко вздохнуть, затаить дыхание – и очень плавный щелчок… Но я не могу. Мой палец не повинуется, словно онемел или замерз. И я думаю не о нем, потому что в моем сознании произошел какой-то щелчок, и я вспомнил свое голодное, беспризорное детство в детдоме Казахстана и родной мне образ – чуть заросшее лицо дяди Гехо. Именно такое оно было, когда он взял меня на руки, на чеченском приласкал, и с тех пор у меня началась новая жизнь, как праздник! И вот я вижу – это точно лицо дяди Гехо. Именно такой он был, когда я его впервые увидел. А я на него навел крест прицела! От этих внезапно нахлынувших воспоминаний я сильно растрогался, аж глаза прослезились. Я опустил винтовку, смахнул слезу и без прибора вновь увидел реальность бытия. Картина та же. Эта дрянь по-прежнему по телефону болтает. И я вспомнил – теперь и он перед глазами – образ своего сына, а также лицо дочери.

– У-у! – со злостью простонал. Вновь решительно и быстро направил ствол, палец на курке, вдохнул, затаил дыхание, а вижу дядю Гехо – добрый, милый мой дядя Гехо. Я опустил ствол, взгляд отвел от прибора. Тут же вспомнил сына. Вновь прильнул к окуляру: образ дяди Гехо! Как я его любил и люблю. И я не могу в него стрелять. Не могу. Мне очень тяжко. Вновь на глаза набежали слезы. А ведь сына я люблю не меньше, а может, и больше. И я на этот свет смотреть не могу – такая злость. И в окуляр смотреть не могу – боль! Как он на деда похож – копия дяди Гехо, и в нее стрелять? Как мне стало плохо. Не знаю, что делать? Не могу видеть этот грязный, подлый мир. Даже горы испоганили. Мне захотелось умереть, улететь в чистое, бесконечное голубое небо. Я вознес взгляд. Ветка сосны прямо над головой. Попытался ее левой рукой отодвинуть, и тут – бах! Выстрел. Случайно нажал. Словно сразу же отрезвел, вернулся в реальность. Вновь я ствол навел. А этот «герой» шустро, как кролик, уже подбежал к джипу. Почти на месте с пробуксовкой машину развернул и, видать, так испугался, что чуть было свою красавицу не оставил. Она заковыляла к притормозившему джипу. Пару раз упала и все же забралась. Машина рванула. Я навел ствол. Но стрелять – почти бесполезно. Просто выдам себя. Был очень злой, а как жалел. Как жалел! В это время его нукеры по сторонам в горы вглядывались. Они недолго пробыли, уехали. Но я не вылез из своего укрытия, чтобы не засекли, потому что я должен дождаться следующего своего шанса.

Декабрьский день, тем более в горах, короткий. Лишь когда основательно стемнело, выполз я из засады, стал взбираться под гору – слышу шум двигателя. Точно – к моему дому, другого объекта нет, там тупик. Я проделал огромный крюк, огибая свой дом. Шел к тайнику. Как можно тише тщательно схоронил винтовку. Вновь сделал крюк, чтобы выйти к дому с другой стороны, а тут участковый меня поджидает.

– Быстро собирайся. Паспорт не забудь. Полетишь в Москву или куда хочешь. Тебе серьезно лечиться надо.

Что-то сказать я не могу и бесполезно. А по правде, думал, что он меня сдаст в РОВД, но он пулей пролетел райцентр, и лишь когда подъехали поздно ночью к Грозному, сказал:

– Стоянка такси там. Мчись в другой город, улетай в Москву. Лечись и лучше послушайся дочь, доживай у нее… Больше меня нет, не могу – у меня семья, дети…

Не знаю. Может, потому что я накануне об этом писал, да только что я видел во сне дядю Гехо – очень печальный, грустный. Сон пропал. Я вышел. Ночь тихая, очень тихая, прохладная. А луна – большая, яркая, спелая – прямо над головой, и воздух чистый, прозрачный, и как-то светло, словно мерный, успокаивающий фосфорный свет из-под абажура, – так величественные вечные ледники беспристрастно блестят. За века, даже тысячелетия они многое, очень многое повидали, и им, наверное, смешна горечь человеческих страстей. Они останутся, будут вечно и неприступно стоять, а мы, ничтожные людишки, исчезнем… Скоро, видно, скоро и мой черед. Тоска. Одиночество. Очень страшное ощущение одиночества. Наверное, страшнее одиночества только чувство голода и нехватка кислорода. Это – телесные потребности, это плоть, которую корми не корми, а в итоге сгинет, даже скелет не останется. А душа? А душа, наверное, полетит к какой-либо звезде… Как их много ныне на небе – очень много: ярких и не совсем; вроде близких и совсем далеких; как бы больших и точечно-карликовых. Вот такой этот мир, во всех отношениях бесконечный… Однако здесь конец есть, и даже хорошо, что он есть. И я писал, и я думал, что люблю одиночество. Конечно же, это неправда, и не может быть правдой. Одиночество – страшное испытание и наказание. Видать, это моя участь, так предписано судьбой, ибо я с самого детства круглый сирота, с самого детства познал чувство одиночества и отчужденности. Добрый дядя Гехо меня от этого спас, но в итоге я вновь остался в одиночестве. Наверное, поэтому, пытаясь этот страх как-то отстранить, я веду всю эту писанину. А еще, мне кажется, точнее так оно и будет, я рано или поздно увижу дядю Гехо не только во сне, а как-то иначе. И что я ему скажу – а вдруг и там я говорить не смогу? Более никогда сам не услышу свой голос?! Да, нет у меня голоса! И если выражаться современным языком, это значит, что и права голоса нет. Выбора нет, и я должен воспринимать жизненную реальность как данность. А я решил судить, карать, мстить. Зачем? Лишь Бог всем судья. И когда я так думаю, иногда думаю, то я даже рад, очень рад, что тогда не выстрелил, не смог. Как бы тогда я посмотрел в лицо дяди Гехо, в образ которого я тщательно целился. Кто-то, вернее, Всевышний, мою руку отвел, не сделал меня убийцей. И я этому рад, очень рад. Рад порою. Однако это только порою. Потому что гораздо чаще я думаю о любимом сыне, вспоминаю его и тогда… Тогда я хочу, мечтаю быть и готовлюсь стать убийцей, карателем, мстителем, просто судьей и палачом. Я должен отомстить за сына и уверен, я об этом прошу, – будет еще шанс, и я не дрогну и не промахнусь. Потому что гораздо чаще, чем дядю Гехо, я во сне вновь и вновь стал видеть младшего сына… И я знаю, что он бы, не задумываясь, как положено поступил. И не мне, отцу, о сыне так писать, но я им горжусь, ибо до сих пор его все вспоминают с достоинством – смелый, отчаянный, гордый и честный… А лучше, если бы он был жив. Но в то время…

В то время, это конец 1999 года – страшного для меня, да и для всего нашего народа, я поехал в Чечню. Чечня – Родина! Помню, как впервые ехал домой, на родной Кавказ из депортации. А сколько раз после этого возвращался в этот удивительный край. И всегда радость, ожидание приятного, близкого, теплого, своего. И никогда даже представить не мог, что когда-нибудь я не захочу в Чечню ехать. Что она будет меня страшить, пугать и вызывать некое чувство отторжения и даже ненависти. Я потерял здесь многое, если не все. Но я здесь вновь, чтобы найти. Я хочу и должен найти своего младшего сына; его надо образумить и как-то вытащить из этого кошмара. А здесь действительно кошмар, жестокость, смерть. И вторая война по сравнению с первой – просто уничтожение и истребление. И если после первой войны часть старого Грозного еще осталась, а кое-что даже восстанавливали, то теперь методично, целенаправленно и целеустремленно разрушают все так называемыми ковровыми бомбардировками. Шум авиации и орудийный гул почти не прекращаются – полномасштабная война и крайняя ненависть. И в этой войне участвует мой сын. Я его хочу найти. Но как? Кругом блокпосты, всюду проверки и зачистки, а меня дальше Ведено даже не пропустили. Оказывается, в высокогорные районы никого не пускают, лишь в виде исключения по особому разрешению военного коменданта, и то, если гражданин там прописан. Я прописан в Грозном, но этого дома уже нет, и вообще жилья у меня нет, и я попытался как-то прописаться в родном селе. Однако, как выяснилось, идет война и паспортный отдел милиции просто не функционирует. Зато функционирует, точнее, должна быть восстановлена добыча нефти, вроде уже есть где-то на окраине города новая контора объединения «Грознефть», которая теперь является структурным подразделением компании «Роснефть» – единственное место в Чечне, куда меня впустили и где меня даже ждали.