Пол Теру - Чикагская петля

Прошла неделя после возвращения из больницы «Сэнт Люкз». Он сидел дома, в полумраке гостиной, с задернутыми наглухо шторами. Только пара солнечных лучей прорезала эту темноту.

— А знаешь, кого бы я снова хотела увидеть? — вдруг спросила Барбара.

Он сидел, полностью расслабившись, свесив беспомощно руки, вытянув ноги, ладони как тряпки.

— Я хочу увидеть прежнего Паркера, — проговорила она. — Как он смешно всех передразнивает. Как забавно жестикулирует. С этими его дурацкими шуточками. Хочу, чтобы он вернулся и снова смешил меня.

Паркер ухмыльнулся, что означало: «Никогда».

Человек, о котором она говорила, которого хотела вернуть, исчез навсегда. Этот преступник исчез, оставив Паркера беззащитным и слабым. Если бы не его слабость, не все эти лекарства и эта опустошенность, он бы испугался этих слов Барбары. Паркер все еще ухмылялся, словно предостерегая ее этой ухмылкой. Неправильно желать того, что ты не понимаешь.

— Я хочу, чтобы он занялся со мной любовью, — чуть ли не умоляла Барбара.

Паркер снова увидел следы зубов на шее Шэрон. Каждый укус — словно еще один рот на ее шее. Она была привязана к стулу, сопротивлялась, когда он рвал зубами ее шею, принимая ее крики за стоны наслаждения, виня ее за сильное желание и, увидев раны на ее теле, вставляя ей в рот кляп из ее же платка. И тот последний укус, когда он почувствовал, как зубы вонзились ей глубоко в шею.

Когда эта сцена промелькнула перед ним, Паркер впал почти в агонию и был на волоске от того, чтобы рассказать все Барбаре. Но его останавливало одно: она бы жалела его, а не Шэрон.

Барбара смотрела в его глаза и нежно повторяла: «Все будет хорошо!»

Ему было так стыдно, что она застукала его в ванной, и он все думал: а что было бы, если бы она не пришла в тот момент домой, если бы он так и сидел в ванной один?

Возможно так: он лежал бы в кровати, сожалел бы о содеянном, но не было бы этого недопонимания. Барбара, похоже, думала, что он хотел, чтобы она его застукала, что ему нужно было ее внимание, что оно поможет ему. Она бросилась спасать его. Он был слаб, вял и неуклюж, не как убийца, а как человек, заболевший гриппом.

Странно, что она думает, что его слезы и сопли в ванной, его попытки залить в себя целую бутылку водки — это был крик о помощи, потому что он просто перенервничал и нуждался во внимании. Ведь на самом деле все было с точностью да наоборот. Этим Паркер выражал смутное, еле осознанное желание, чтобы Барбара не была связана с ним, а также невыполнимое желание вернуть к жизни Шэрон, чтобы он смог быть с ней добрым и ласковым. Это не была попытка самоубийства. Если бы он этого хотел, то нашел бы более верный способ. Люди думают, что дома они скрыты от посторонних глаз, но в собственном доме нельзя скрыть ни одно преступление. Ты всегда стыдишься своего дивана, своих книг и краснеешь перед фотографией своей семьи, стоящей на пианино, на котором ты так часто играл.

— Милый! — сказала она еще мягче, еще нежнее, увидев, что он снова ухмыляется.

Но Паркер улыбался потому, что представил себе, как на него надевают наручники и два полисмена ведут его мимо фотографии на пианино — милой фотографии с его отцом, красавицей матерью. Она была сделана, когда они катались на лыжах в Вейл. Есть еще фото его деда с усами, пожимающего руку Гарольду Вашингтону во время его визита в их компанию. Фото семьи Барбары, веселый снимок ее матери Гермы, первое фото Эдди (на ней ему три месяца). У Вольфмана дома был маленький сын, у него был БМВ, кредитная закладная и двадцать фотографий на пианино. Это тот мужик, который был майором? Наверняка спросил бы один из копов, проходя мимо этих фотографий.

Иногда Барбара была находчивой и капризной как ребенок. Наверно, потому, что она родилась красивой.

Женщине с ее внешностью никогда не нужно было быть правдивой.

Он надеялся, что она не заподозрит, что он совершил убийство, но даже если бы она и узнала это, то все равно была бы на его стороне. Барбара квалифицировала бы это не как убийство, а как унижение. Больше всего он боялся, что его найдут копы. Но причины этого страха были другие, не как у всех преступников.

Он очень живо это себе представлял: не будет как такового наказания, просто предусмотренная процедура, своего рода церемония. Его арестуют, соблюдая все требования по корректности, будет обстоятельное расследование, досудебные разъяснения, суд, шумиха в прессе, статья с его биографией под заголовком типа «Жизнь кровожадного Вольфмана». Его приговорят к тюрьме до конца дней: допустим, на пятьдесят лет. И сидеть он будет за одним из узких окошечек в одной из высоких желтых тюрем района Лоуп. Это будет словно медленная смерть от потери крови, но только так медленно, что он почти не будет этого замечать. Это не шло ни в какое сравнение с раскаянием, которое он испытывал, словно стальное лезвие в его сердце, ржавеющее с каждым днем. Тюрьма — это не наказание, ему нужно было что-то более ужасное и болезненное.

Паркер был в таком отчаянии, что практически перестал разговаривать. Когда он пытался что-то сказать, то хрипел и шипел. От горя у него пропал и аппетит. Он уже долгое время практически ничего не ел, кроме того, что заталкивала в него Барбара. И ее настойчивость, ее уговоры и описания вкусной еды пробуждали в нем презренный голод. Но это было не желание есть, а желание того, чтобы его могло хоть чем-то стошнить.

— Принеси мне соевых бобов, жареный рис и свиную отбивную, — сказал Паркер. — И мороженое с вишневым сиропом и китайским пирогом на десерт.

Барбара довольно улыбнулась, думая, что к нему возвращается его острое чувство юмора. Но когда она поняла, что он это серьезно, то запаниковала. Он настаивал на том, что будет есть именно это. Она принесла все это и смотрела, как он уничтожает еду с таким страхом в глазах, словно наблюдала, как он добровольно пьет яд. Паркер запил все кофе со сливками, добавив в него столько сахара, что тот превратился в густой сироп на дне чашки. А вечером в этот день он позвонил в ресторан «Эрибз» в Эванстоне и попросил медленно прочитать ему меню: он послал Барбару за большой порцией ростбифа с соусом Хореей, картофельными оладьями, вишневым пирогом и коктейлем Джамокка.

На следующий день на завтрак он съел яичницу, поджаренную на жире от сардельки, хлеб с маслом и ветчиной и цельное молоко. Он ел макароны, жареную курицу и «дьявольские» хот-доги. Паркер открыл для себя блюда со смешными названиями «Йо-хо-хо» и «Йодли» и пожирал их в огромных количествах. И все это время он не переставал жалеть Шэрон. Поедание уопперов и пирогов в четверть фунта стало для него своего рода епитимьей.

Последствия такой еды были вполне предсказуемыми — и эта рвота, это выворачивание наизнанку со слезами были как выражение горя, как еще один признак его бесконечной тоски.