Хайме Манрике - Улица Сервантеса

Многие испанки, отдаваясь мужьям, закрывают лица покрывалом. Каталина, напротив, зажигала все канделябры в спальне, чтобы мы могли беспрепятственно любоваться и изучать тела друг друга – от головы до пят. Если большинство испанок лежат в постели навзничь, Каталина пожелала оседлать меня – а после того, как я показал ей одно-два ухищрения, приноровилась подпрыгивать в такт, словно скакала на верблюде. В другой раз она усадила меня на стул с прямой спинкой и, прижавшись грудью к моей груди, наседала на меня, покуда я не почувствовал, что еще никогда не бывал в женщине так глубоко. Хотя проституткам случалось ублажать меня во всех позах, доступных человеческому воображению, страсть их была поддельной – и они никогда не просили о большем. Игра с ними всегда завершалась моим извержением. Однако Каталина не оставляла меня в покое, пока не достигала блаженства и сама. Шлюхи, которых я знал, лишь позволяли проникать в них; Каталина пожелала проникнуть в меня тоже – и без смущения использовала для этих целей огурцы и морковь. Раньше любовные игры заканчивались, как только я делался ими сыт; Каталина же еще долго не смыкала глаз, рассказывая все новые эпизоды своей жизни и лаская мою грудь и бедра. Мы не могли оторваться друг от друга, пока усталость не погружала нас в сон, от которого мы пробуждались лишь для того, чтобы поприветствовать новый день. Я всю жизнь думал, что любовь – удел ночи; однако любовь Каталины не тускнела и при солнечном свете. Никогда я не был так счастлив, как той зимой в Эскивиасе, в медовый месяц, когда наша страсть делала зябкие ночи Ла-Манчи теплыми и полными неги, словно пески Сахары сразу после заката.

Будь Каталина сиротой, наше супружеское счастье могло бы длиться вечно. Но у нее была мать, да причем непростая. Вскоре после свадьбы я понял, что донья Каталина рассчитывала найти во мне человека, который взял бы на себя ответственность за пошатнувшееся благополучие всего семейства. Дон Фернандо де Саласар Восмедьяно – отец Каталины, почивший тремя годами ранее, – был человеком неблагоразумным и заядлым игроком. После его смерти семейству перешли огромные долги, поставившие под угрозу благополучие всего рода Паласиос. К счастью, Каталинина доля была защищена правом наследования, а потому алчные кредиторы тщетно точили на нее зубы. Однако теща моя ожидала, что я займусь сбором ренты за дома, принадлежавшие ей в Толедо и окрестностях Ла-Манчи, а также пригляжу за сбором и продажей урожая из семейных садов и виноградников.

Новообретенная роль главы семьи оторвала меня от письменного стола. Мечта о буколической жизни, в которой я всецело посвящу себя сочинительству, начала казаться очередной химерой. Поначалу я принял новые обязанности безропотно. Меня не покидала надежда, что выход «Галатеи» обеспечит нас в достаточной мере, чтобы я смог нанять управляющего. Сам я так и не смог собрать подать, которую задолжали донье Каталине ее арендаторы из Толедо и окрестных деревень. Выжать деньги из этих людей было не легче, чем молоко из камня. Они едва сводили концы с концами. В лучшем случае они могли расплатиться цыплятами, яйцами, парой бутылок вина или оливкового масла, а иногда – что было почти чудом – поросенком или козленком.

Когда я возвращался в Эскивиас с этим зверинцем вместо денег, донья Каталина подробно высказывала все, что думает о моих деловых способностях.

– Мигель, если эти люди не способны уплатить назначенную ренту, их следует вышвырнуть на улицу. Силой, если понадобится. Будь я мужчиной, я сделала бы это сама. Я тоже не из золота. Мне тоже нужно кормить семью, а теперь еще и тебя!

Но разве мог я выгнать на улицу стариков, на месте которых могли оказаться и мои родители?

– Мигель, постарайся понять матушку, – сказала мне Каталина однажды воскресным утром, когда мы шли к мессе. – Отец в жизни не превратил мараведи в эскудо. Он умел только тратить. Мои братья и те разумели в деньгах больше его. Мама уже не молода, она устала и ищет, на кого бы опереться. Ей нужен человек, который возьмет на себя ведение дел. Я знаю – ты поэт, у тебя страстное сердце, но попробуй сделать над собой усилие. Наше существование зависит от этой ренты. Если «Галатея», как мы все надеемся и молимся, будет иметь успех, мы сможем нанять управляющего, он займется делами, а ты спокойно вернешься к писательству.

Разумеется, я не хотел разочаровывать любимую супругу – королеву в гостиной, шлюху в постели и женщину, от которой видел только нежность и уважение.

Чем дольше мы с Каталиной жили под одной крышей с ее матерью, тем больше туч сгущалось на небосклоне моего счастливого брака. В этот момент я узнал, что дом покойного идальго Алонсо Кихано де Саласара сдается в аренду. Много лет назад это был самый великолепный особняк в деревне – и один из красивейших в окрестностях Толедо, – однако со временем он пришел в запустение. Хотя стены его уже начали осыпаться, он оставался слишком дорогим для большинства эскивиассцев. Рискуя вызвать неудовольствие жены, я решил потратить на его съем деньги, полученные от доньи Хуаны. Главное достоинство особняка состояло в его удаленности от дома моей тещи, ибо стоял он на другом конце селения.

Об Алонсо Кихано я услышал от отца Паласиоса еще на первом званом ужине у доньи Хуаны. Тот был убежденным холостяком, богатым землевладельцем и приходился дальним родственником донье Каталине. По слухам, идальго повредился умом, начитавшись рыцарских романов, хотя на старости лет рассудок его прояснился, и он окончил дни в монашеском сане. Зал, который дон Алонсо использовал под библиотеку, превратился в мой рабочий кабинет. У меня впервые в жизни появилась комната, предназначенная исключительно для занятий литературой. На библиотечных полках я отыскал несколько пыльных рыцарских романов. Марианита, старая полуслепая служанка, которая до сих пор жила в доме, спасла их от племянницы хозяина. Желая возвратить дядюшке рассудок, та вышвырнула всю его библиотеку из окна и намеревалась сжечь на улице. Теперь к этому окну был придвинут монументальный письменный стол, и все, что требовалось мне для работы, – это стул, перо, склянка с чернилами, немного бумаги и муза, которая осенила бы меня вдохновением.

Из окна открывался вид на бесконечные рыжие поля, где поспевала чечевица и горох. Каждое утро я усаживался за стол и, созерцая охристый ламанчский ландшафт без единого дерева, воображал себя богатым помещиком, который пишет прекрасные и при этом любимые народом романы. В этих фантазиях я достигал полного благополучия, когда теща наконец закрывала рот и оставляла нас с Каталиной в покое. Отдельное удовольствие мне доставляли мечты о том, как мои пожилые родители переезжают к нам и оканчивают свои дни в счастье и покое, в окружении многочисленной ребятни, которой наградит нас с Каталиной Господь.