Мелвин Брэгг - За городской стеной

Скалистый холм Баунес стоит у самого Эннердэйльского озера, здесь же кончается шоссе. Отсюда идет лесная тропинка, которая вьется вдоль озера и приводит прямо к топям у его истоков. Холм круто обрывается в озеро, но там и сям из отвесной стены торчат большие каменные плиты, на которых можно поваляться невидимо для посторонних глаз, потому что на озере всегда пусто: Ричард еще ни разу не видел на нем ни одной лодки. Здесь он любил полежать в послеобеденные часы, ожидая, когда солнечные лучи брызнут из-за Скалы рыболовов, поднимавшейся напротив. Тогда озеро, отражая их, начинало сверкать мириадами серебристых блесток, застывших под верхним слоем воды, четких и ясных, как россыпь серебряных бус. Он вспомнил по ассоциации бойцовых петухов на ферме мистера Лоу — исстари прославленных забияк, которых держали теперь на племя, с роскошными хвостами, пунцовыми гребнями, а главное, с золотистыми гривами, ниспадавшими на спину узкими и длинными золотыми шнурами, не уступающими по красоте волосам Дженис. Неожиданная яркость оперения — броские, экзотические краски на фоне ландшафта, окрашенного в незаметно переливающиеся бесконечно нежные сумеречные тона, — напомнила ему живые краски гончарных изделий в описании Эгнис. Так и тут на фоне озера, папоротников и мхов, рядом с камнями, сланцем, порослями утесника и репейника — вдруг этот слепящий холодный блеск серебра.

Водил его смотреть английских бойцовых петухов Уиф — порода называлась «Голден дакуингс». С помощью того же Уифа он узнал и много других до той поры неизвестных ему названий. Потому что, хотя Ричард и вырос в большой деревне, по-настоящему деревни он не знал. Он знал землю и ее запахи, но воспоминания его были связаны всегда с маленькими улочками, с кино, школой — приметами городской жизни.

В саду Уиф показал ему розу «Дороти Перкинс», которую он первый вырастил в Кроссбридже вскоре после первой мировой войны. Как-то вечером он повел Ричарда посмотреть колонию бобров; подойдя с подветренной стороны, они увидели, как на поверхность выбирается целое бобровое семейство. Земля здесь была изрыта сообщающимися между собой норами, выходы из которых были защищены насыпями из нарытой земли. Он повидал черноспинных зайцев, которые скакали вверх по склону Нокмиртона с такой быстротой, что за ними не угналась бы никакая гончая; коршунов, гнездившихся на вершине горы Блэйк; лупины и дикую капусту такой неистовой желтизны, что ей позавидовал бы сам Ван-Гог; ячмень, распушивший усы, как кот; жаворонка, прямо с земли взмывавшего стрелой в небо. Крохи знаний, часто тут же улетучивавшиеся из памяти, ценные не столько сами по себе, сколько благодаря доброте, с какой они сообщались.

Он, кажется, мог бы пролежать здесь всю жизнь. Ни звука, лишь легкий плеск волны, набегающей на камни, серебристое мерцание; может, это распущенные волосы девушки, которая бросилась в озеро, спасаясь от преследования оголодавших гончих, — единственная легенда, связанная с этим озером.

Наконец он поднялся и пошел по тропинке через поля, на которых покачивались освещенные низким солнцем высокие стебли пожелтевших трав. От долгого лежания на камне ноги плохо слушались, и, чтобы разогнать кровь, он прибавил шагу. Вскоре он очутился на сжатом поле, огромная стая ворон копалась там в стерне. Черные кляксы на золотистом ковре. Он лизнул ладони и хлопнул — громко, несколько раз подряд, — и вороны поднялись в воздух и закружили, захлопали крыльями у него над головой, заслоняя небо, расселись на изгороди, снова поднялись при его приближении, перекликаясь, перестраиваясь в им одним понятные боевые порядки. Поднявшись немного по склону, он обернулся. Вороны снова расселись на поле.

Дэвид и правда вытряхнул его из равновесия — сомнений больше быть не могло, отдалиться еще не значило оторваться. Уиф не хуже Дэвида участвовал в современной жизни: он тоже мог включить свет, повернув выключатель, его еженедельная зарплата тоже зависела от того, как шли дела в самых разнообразных отраслях труда; просидев час перед телевизором, он тоже мог видеть войну во Вьетнаме, голодающих в Индии, прибытие в Лондон какого-нибудь премьер-министра, чемпиона мира по пожиранию яиц, оркестр ирландских волынщиков, состязания конькобежцев и телеочерк о творчестве Пикассо. Он тоже подвергался воздействию сил, увеличивавших и подменявших его собственные способности развиваться, реагировать, мыслить. Вернись ко мне прежние обостренные чувства осязания, обоняния и зрения, меня это лишь сбило бы с толку, а не помогло — как оно, собственно, и случилось, думал Ричард. Что мне «зов весенних чащ», когда из-за рева сверхзвуковых самолетов его и не услышишь? Однако существуют пределы. В современной Англии весь груз ее прошлого, ее традиции — словесные, феодальные, индустриальные, сельские, городские, примитивные, изощренные — все сосуществовали, все имели равное право на существование, и дом англичанина был его кельей, только у этой кельи не было стен. Но вот как же дальше уживаться с самим собой, если по всем приметам «видимый мир» и правда «перестал быть реальностью, мир же невидимый перестал быть иллюзией», — решить это можно только в одиночестве. Следовательно, безлюдье этих гор по-прежнему имело ценность, хотя бы чисто риторическую. Уединение он, бесспорно, здесь нашел и с каждым днем убеждался все больше, что был прав, ища его.

«Что же ты будешь иметь с того, что обретешь целиком свою душу, но откажешься от мира?» — спросил Дэвид. Ричард улыбнулся: он все не мог подобрать Дэвиду точного определения и теперь вдруг нашел — «задница»!

Он перевалил через вершину горы и стал спускаться, бросив напоследок взгляд на Эннердэйльское озеро, такое покойное сейчас, словно врезанное в берега, — прозрачный ковер, ковер, раскинутый между горами. Бросил он взгляд и на коттедж, где ему иногда удавалось мельком увидеть Дженис, но ни разу — встретиться с ней лицом к лицу, слышать звук ее голоса, но не говорить с ней.

Она отгородилась от всего — это вне всякого сомнения. В деревне он собрал о ней кое-какие сведения. Узнал, как после перенесенной в детства болезни она начала запоем читать, как ее утомляло все — кроме книг. Как она получала в школе награду за наградой, стипендию за стипендией, завоевала право поступления в Кембридж, но не пошла туда, предпочтя ему более современный колледж в Каркастере, потому что — как она якобы кому-то объяснила — там-то уж она, наверное, сможет жить так, как ей хочется. Ричарду представлялось, что она построила свою жизнь, руководствуясь лишь собственными понятиями и желаниями, без каких-либо уступок или отступлений, а ее ребенок казался ему суровой карой, которая постигает каждого, кто достаточно уверен в своих талантах или силах, чтобы прочно отгородиться от мира и жить по-своему. Все же она, по-видимому, начала бунтовать против этого наказания. Вот только как приблизиться к ней? Подобно Эхо замкнулась она в своей пещере, неприкосновенная, добровольная пленница, а он — Нарцисс — не двигается с места. Кто-то из них должен сделать первый ход.