Мелвин Брэгг - За городской стеной

Ричард начал преподавать, и большую часть дня она оставалась одна, всеми силами стараясь подавить страх и отвращение к набухающему в ней ребенку. Она гуляла с Паулой, как-то раз даже помогла матери убрать церковь, побывала на собрании Женского клуба. Начала играть на пианино — когда-то, пока Дженис еще не решила, что у нее для этого нет времени, мисс Уилкинсон в течение нескольких лет бесплатно занималась с ней музыкой, — просмотрела список книг, притворяясь перед собой, что еще поедет в Каркастер. И несмотря на все это, постоянно пребывала в паническом страхе, и впереди ей мерещилась катастрофа.

Она почти перестала выходить, ничего не делала, ничего не читала, слушала радио — но голоса ее раздражали, пенье и декламация стали невыносимы, и она наполняла кухоньку коттеджа электронными ритмами поп-музыки, — вставала поздно, перестала следить за собой, оставляла посуду немытой, под всеми предлогами подкидывала Паулу Эгнис, которая была рада помочь, опасаясь, что беременность воскрешает мучительные воспоминания, думая, что потворство и неусыпная забота будут с ее стороны лучшей помощью.

Дженис не находила себе места. Она не понимала, почему бы ей не быть довольной жизнью, знала лишь, что недовольна. Она любит Ричарда — эти слова она твердила себе в укор и в помощь, в отчаянии и в надежде, твердила тысячу раз в день. Любит его нежность, его упорство, даже когда оно оборачивается упрямством, его решимость, даже если, как сейчас, она нагоняет на нее тоску. И ей опять стало тоскливо. Не должно было этого быть, она сознавала, что не должно. А сама пропадала от скуки. Так она это называла, боясь даже в мыслях заходить дальше.

Она с ранних лет привыкла к большой самостоятельности, и, хотя в городах люди могут быть столь же одиноки, способствующий разобщению рельеф деревенской местности сказался на ее характере, и в конце концов она уверилась, что судьба ее находится исключительно в ее руках; она еще девочкой полюбила одинокие прогулки, и мечты, которым она предавалась, гуляя, мало-помалу определили ее душевный настрой. Мечты всегда были одни и те же. Она станет независимой, умудренной жизнью женщиной, свободной от привязанностей как к людям, так и к месту. Довольно-таки скромная, безобидная мечта — пока она оставалась мечтой, но она превратилась в цель, и эта цель определила всю жизнь Дженис. Вокруг она не видела ничего, чему стоило бы посвятить себя, — ее не интересовали ни смена времен года, ни животные, ни окрестности, ни люди, живущие поблизости; она не собиралась брать пример с родителей, потому что путь, избранный ею, был совершенно не похож на их путь.

Влюбившись в Ричарда, она расцвела, но не так, как следовало бы расцвести в ее придуманной жизни. Прежде ее воля была законом, теперь она должна была повиноваться чужой воле; она следовала, а не вела; была скорее сургучом, чем печатью. И все же она расцвела, поскольку тело ее отзывалось на зов его тела, прелестное лицо понемногу утратило напряженность, которая так часто портила его, мысль освободилась от шор, и после разговоров, которые они вели, многое из того, что было прежде под запретом, стало возможным и досягаемым. Потому что расплачиваться за избранный ею для себя образ жизни приходилось пустотой в какой-то части мозга — может, воображаемой пустотой, но чуть ли не физически ощущаемой, где никогда не возникало никаких вопросов, откуда все неуместные сомнения были раз и навсегда выкорчеваны, где в цепях, выкованных из ее намерений, томился ее дух. Обсудили они и это.

Но лишь только она узнала, что снова ждет ребенка, лишь только полностью осознала, что это влечет за собой, и все мгновенно очутилось на прежних местах, как до встречи с Ричардом, и при всем старании она не могла ничего с собой поделать. Она презирала себя за то, что отдаляется от Ричарда, делала все, чтобы он не заметил, понимая, однако, что это плохо удается ей; в то же время она видела, что он объясняет ее настроение страхами, готов в любой момент прийти ей на помощь и вовсе не хочет докапываться до причин ее внутреннего разлада, заслуживая этим еще больше любви. Столько ей нужно было в жизни любить — но жизнь обдавала ее холодом, замораживала душу, так что часто по вечерам она могла лишь сидеть, съежившись, цепенея в отчаянии, и единственное, на что у нее еще хватало сил, были слабые попытки объяснить все тем, что она совершенно измотана — и это была правда: внутренняя борьба изнуряла ее, она видела, что терпит поражение, хотя бывали минуты, когда у нее рождалась уверенность — тут же подавляемая, — что не поражение она терпит, а завоевывает победу, одержав которую сумеет, может, стать наконец самой собой.

Не способствовала хорошему настроению и погода — весна была тускло-серая, как поздняя осень: бурный конец зимы, казалось, утомил природу, и растения росли хмуро, с натугой, не выпрыгивали, а с трудом пробивались наружу, продирались сквозь землю, а не выскакивали из нее. Она сопровождала мать, когда та выходила иногда днем по своим делам, и как-то раз они зашли к миссис Кэсс. Поведение Эдвина в отношении нее — он прекратил давать ей деньги с самого того дня, когда она напугала Дженис, — не переставало тревожить Эгнис. Хотя Эгнис было трудно осудить Эдвина — в конце концов, ни для кого не секрет, что миссис Кэсс нарывалась на это уже лет пять, если не больше, — факт оставался фактом: он бросил мать на произвол судьбы. Трудно ей было и сочувствовать миссис Кэсс — женщине, которая не упускала случая, чтобы посеять между людьми рознь и взаимную подозрительность, — и все же никуда не денешься, она осталась одна да еще лишилась порядочной доли своих скромных средств. Эгнис пошла к миссис Кэсс с намерением предложить ей работу на пару часов в день: в ратуше освободилось место уборщицы, его предложили самой Эгнис, но она и без того была занята выше головы и потому рекомендовала туда миссис Кэсс и теперь хотела сказать ей об этом.

Их приход был для матери Эдвина настоящим подарком судьбы, и она постаралась получить от него максимум удовольствия. Сперва она затащила их в дом; не успели они войти, начала слезливо жаловаться на кашель, который напал на нее, лишь только она нагнулась поднять с пола нижнюю юбку. Затем принялась уговаривать, чтобы они выпили у нее чаю, и, становясь все самоувереннее при виде смущения матери и рассчитывая, что вгонит в смущение и дочь и тем самым отыграется, поволокла Эгнис в кухню полюбоваться засаленными кастрюлями, помойными ведрами и вообще мерзостью запустения, не переставая причитать, что все это из-за того, что она живет одна, всеми брошенная. Вслед за этим она захотела, чтобы покормили и ребенка, на что Эгнис согласилась, правда, при условии, что сделает все сама: вскипятит молоко, простерилизует рожок и соску и накормит девочку.