Admin - Торжество возвышенного

— Это нам еще повезло, иначе я развелся бы с тобой после первой брачной ночи.

Мне в сердце вонзили раскаленную иглу. У меня потекли слезы. Второй раз в жизни мне нанесли сокрушительный удар. Он говорит:

— Извини, Халима… Когда же ты станешь свободной?

— Ты злой и бессердечный!

— Меня не трогают эти слова, в них нет смысла.

Он рассказывает мне о безумной связи своей матери с полицейским, как она его игнорировала, и как он вырос свободным, благодаря этому распутному безразличию.

Он пьяно произносит:

— Я ей всем обязан…

Он окружает меня кошмаром. Я живу рядом с силой, не признающей никаких ограничений. На чем же держится наш союз? Нет, это случилось еще до опиума. Опиум просто не нашел бы души, которую должен был разрушить…

Я заметила, что он вернулся, и мое сердце екнуло, несмотря на неприязнь. На улице он кажется намного старше, чем когда работает в лавке. Он сел на свое место, не взглянув в мою сторону. Я спросила:

— Что он тебе сказал?

Он холодно ответил:

— Он покинул квартиру с чемоданом и отбыл в неизвестном направлении…

О, мука и ужас! Когда судьба перестанет истязать меня?

— Почему ж нам не сообщил?

— Он не думает о нас….

Я обвожу лавку взглядом и говорю:

— Он облагодетельствовал нас… Это больше, чем мы заслуживаем.

— После чего он захотел о нас забыть.

— Тебе нужно было пойти к аль-Хиляли…

Он уставился на меня с отвращением и ненавистью, я сказала:

— Тебя не за что благодарить.

— Я хочу размозжить тебе голову.

— Ты что, опять взялся за опиум?

— Его могут позволить себе только министры.

И вдруг он сказал, понизив голос:

— Аль-Хиляли не знает ничего о его местонахождении.

Я не утерпела и спросила:

— Ты был у него?

— Он не знает ничего о его местонахождении.

— Господи… Он съехал с квартиры?

— Нет.

— Наверняка тут замешана женщина.

— Так может думать только такая как ты…

— Что я могу ответить такому как ты? Тебе совершенно ни до чего нет дела.

Я почувствовала себя несчастной, и душа разрыдалась.

Я отправилась, надев новое платье и завернувшись в старую шаль. Я ни на что не надеялась, и отчаянье мое оправдалось. Я спросила у привратника:

— У тебя верные сведения?

— Ага.

Я не нашла в себе смелости войти в театр. Не желая того, повернула обратно. Посетила усыпальницу святого аль-Шаарани и молила его о милости. Потом прошла в лавку, чтобы увидеть, как, довольный, муж улыбается покупателю. Разбитая и вне себя от гнева, я села. Потеряв терпение, попросила:

— Сделай что-нибудь. Или ты ни на что не способен?

— Хочу тебя прикончить. В один прекрасный день я тебя убью.

— Сходи к директору еще раз.

— Иди сама, он особенно хорошо относится к своим наложницам.

— Твоя мать не оставляет меня в покое, издевается надо мной из могилы. Оставить после себя такое чудовище!

— Рядом с тобой она покажется скромницей!

Этот театр был свидетелем моих страданий и моей любви. Он был свидетелем того, как меня насиловали, но не защитил меня. Под его высоким сводом гремят приторные призывы к добру, а по мягким сиденьям льется кровь. Я несчастна… несчастна. Кровь приливает к лицу от одной мысли о моей тайне. Он не знает о моей любви, ему все равно. Наверное, даже не вспомнит, как меня зовут:

— Ты сторонишься меня. Я с ног сбилась, ища встречи с тобой…

— Тебе что-то надо?

— Что? Ты забыл? Я потеряла все…

— Не надо преувеличивать. Ничего такого не случилось.

Из моих глаз потекли слезы.

— Нет… нет… Исключено, чтобы в театре что-то заподозрили.

— Но я. Войди в мое положение. Не бросай меня…

— Все проще, чем ты себе придумала. Ничего страшного не произошло. Подумай хорошенько ради работы и своего будущего. Забудь, что было. Вспоминать это бессмысленно.

Он каменный. Я ненавижу его так же сильно, как и люблю. Брошенная, одинокая, я мучаюсь. Тетя когда-нибудь догадается, почему мне плохо… Чего я прошу у этого безбожного мира?

Когда стемнело, я пошла в арт-кафе. Заметив Фуада Шельби, курящего кальян, направилась к нему. Он не ожидал, что я приду, и привстал, приветствуя. Пригласил меня сесть и сказал:

— Надо было навестить вас, у меня столько забот, будь они неладны!

Я ответила, не придавая значения:

— К нам никто не зашел… но это не важно. Я пришла, потому что после исчезновения Аббаса не могу найти себе места…

Он улыбнулся и сказал:

— Нет повода волноваться, дело ясное. Он скрылся от любопытных глаз — и правильно сделал. Вероятно, он готовит новую пьесу…

— Разве не следовало нам сообщить?

— Прости ему это. Не волнуйся. Твою красоту ничто не омрачит, Халима. Как дела у Карама?

— Этот змей все еще отравляет людям жизнь…

Он рассмеялся — его смех действовал мне на нервы, и я ушла из кафе. На этот раз я решилась, набралась смелости и направилась в театр. Я попросила директора принять меня и вошла в кабинет. Та же комната. Тот же кожаный диван. Тот же человек. Нет… другой. От того осталась только трусость. Похоть так же состарила его, как нас состарила неволя. Кто из них двоих виноват в моем несчастье больше? Он встал, чтобы поздороваться… Закричал:

— Привет! Привет! Рад видеть тебя в добром здравии!

Я высмеяла его слова, присаживаясь:

— В добром здравии?!.

— Как и следует быть матери успешного драматурга!

— Пока он вызывает у меня только беспокойство.

— Нет причины для тревоги. У меня приятная новость. Он звонил мне…

Я обрадовалась и перебила:

— Где он?

— Не знаю. Он хранит это в секрете. Пусть, если хочет. Важно, что он приступил к сочинению новой пьесы.

— Он оставил свою работу?

— Да… Это опрометчиво, но он верит в свои силы, и я его поддерживаю.

— Почему он не удосужился позвонить мне?

— Он не хочет, чтобы его расспрашивали о пьесе. Я так понимаю ситуацию.

— Но сплетничают… Что ты думаешь об этом?

— Пьеса — это произведение искусства. А искусство есть вымысел, какие бы факты оно не предоставляло!

— Но люди подумают…

— Зрители ничего не поймут из всего этого. Вздор! Если бы только Тарик не дурил.

Я перебила его:

— Его враг. Будь он проклят!

— А теперь, прошу тебя, успокойся.

— Я слышал, что Карам Юнес просит твоей руки.

— Да.

— Дело можно поправить…

— Нет… Мне противна эта ложь.

— Ты признаешься ему?

— Думаю, это лучше всего.

— В наше время, пропитанное подлостью, ты исключение среди девушек. Ты и правда все ему расскажешь?

— Это не важно.

— Лучше тебе этого не делать…

Я зашла в буфет. Дядюшка Ахмед воскликнул, завидев меня:

— Молодец, что пришла.

Я молча села напротив него. Он принялся готовить мне сэндвич и чай. Из всех нас поздравили только Ахмед Бургуль и Умм Хани. На меня нахлынули воспоминания, связанные с этим местом. Чай, сэндвич и ухаживания. И дудочка, надрывающаяся в аду. Как капли чистого дождя на навозную кучу. Дядюшка Бургуль сказал: