Питер Хёг - Тишина

— Было заявлено о пропаже пятерых детей. Все заявления были потом отозваны.

— За исключением заявления о погибшей девочке.

Боль отразилась на лице Мёрка, на мгновение она затмила все его звучание.

— Раньше я хотел быть судьей, — сказал он. — Я всегда стремился к справедливости. Иногда это стремление ощущается как жажда, ты можешь это представить? Зачем я тебе все это рассказываю?

— Я просто сразу же внушаю доверие, — объяснил Каспер. — Проходит пять минут — и люди обычно рассказывают мне историю своей жизни. Женщины. Дети. Таксисты. Судебные исполнители.

Женщина вернулась. Где-то далеко, словно нечто не имеющее к нему никакого отношения, он почувствовал укол.

— Преднизон, — объяснила она.

Он улыбнулся. Преднизон — это тот самый препарат, которым накачивали и Максимилиана. Какое ужасающее, поразительное сходство между детьми и родителями — вплоть до самого вскрытия.

Изнутри он почувствовал химическое облегчение. Что-то обернули вокруг его головы, это был бинт, женщина забинтовала его. Мёрк сел перед ним на корточки.

— Мы получили запрос о твоей выдаче, — сказал он. — Из Испании. Смягчение наказания не является официальной практикой в Дании. Так же как и взятки. Те несколько дел, когда полиция подкупала рокеров за несколько тысяч крон, оказывались на столе у начальника полиции. Так что полиция ни черта не может для тебя сделать. А мы можем. Мы можем оспорить в суде испанский запрос. Отклонить его. Ускорить рассмотрение вопроса о твоем датском гражданстве в Фолькетинге. Вайдебюль, например, может поговорить с Министерством внутренних дел. Мы как-нибудь договоримся с Налоговым управлением. Через полгода ты сможешь вернуться. На большие сцены. Ты понимаешь, что я говорю?

Каспер кивнул. Собеседник его говорил, ничего не скрывая. Они добрались до того, к чему все это время шли.

— Скоро. Когда они найдут детей. И мы молимся Богу, что так и будет. Вся эта операция. Мы затеяли ее, надеясь на тебя. И когда дети будут у нас, ты нам все равно будешь нужен. Чтобы говорить с ними. У меня есть несколько сотрудниц уголовного розыска из отделения А, по сексуальным преступлениям. И из Глострупа, они специализируются по дознаниям в делах по инцесту. Но эти дети — другое дело. Так что я хочу, чтобы прежде всего с ними побеседовали мы с тобой. Я хочу понять, для чего же их собирались использовать. Договорились?

Каспер кивнул.

Мёрк выпрямился.

— Ты умрешь? — спросил он.

Каспер прислушался. Не к своему телу, а к чему-то впереди и вверху — смерть приходит извне. Он покачал головой.

— Музыка, — произнес он.

Мёрк задумчиво посмотрел на него.

— Это правда, — заметил он. — Насчет того, что ты внушаешь доверие. Понимай как знаешь. Но если ты прямо сейчас отдашь концы, то святой Петр начнет рассказывать тебе о своих личных проблемах.

— Они в Копенгагене, — продолжал Каспер. — Пятеро оставшихся в живых детей. Кто-то доставил их в Копенгаген. И не Приют их привез. Не аббатиса. Кто привез их сюда?

Мёрк нажал на кнопку.

Это была последняя часть кантаты. Все еще печальная, но более новозаветная, чем первая часть. Сопрано начальника полиции медленно приоткрывало перед слушателями возможность выхода: смерть — это дверь, по другую сторону что-то есть.

Каспер слышал гармонию между музыкой, зданием и сидящими перед ним людьми. В этом зале была такая же реверберация и отчетливость голоса, что и в церкви. Он услышал, как на самом деле религиозна полиция. Он услышал правосознание. Представление о космической справедливости. Мёрк мог бы занять любую руководящую должность в бизнесе. Вместо этого он был здесь. Постаревший от усталости. Поддерживаемый внутренним огнем углеродной лампы. Касперу было слышно ее шипение. Оно складывалось в слова: зло не есть необходимость, оно — опухоль, его можно удалить.

Мёрк был главным хирургом человеческого сообщества. Полицейская префектура была монастырской больницей этого сообщества.

Эта была красивая философия, Каспер прочувствовал ее всем нутром. Вера в то, что достаточно наличия структуры, энергии и смелости для наведения порядка — и все получится. На мгновение ему захотелось самому в это поверить.

Раздался звонок мобильного телефона, это был телефон Мёрка. Он что-то сказал. Потом резко оборвал разговор. Постоял некоторое время, глядя в окно.

Он подвинул стул, поставив его напротив Каспера, сел.

— Они разобрали все на части, — произнес он. — Детей там нет. Никаких следов их пребывания. Мои люди говорят, что там охрана, инфракрасные датчики по стенам, нет ни одного места, где ты мог бы проникнуть. Они нашли всех сотрудников, несколько прохожих. Единственный, кто тебя видел, это молодая девушка из кондитерского магазина. Она говорит, что ты купил у нее пасхальное яйцо для своей подруги.

Каспер посмотрел на стакан с бренди, он был пуст.

— Я ошибся в тебе, — констатировал Мёрк. — Ты меня надул. Это что, чтобы выиграть время?

— Там был выход, — сказал Каспер. — Который вы не закрыли.

На мгновение Мёрк потерял самообладание. Его левая рука сжала шею Каспера. Боль была сильнее, чем Каспер мог себе представить. Боль никогда не имеет предела, она всегда может стать еще больше. Он потерял сознание.

Мир вокруг него восстановился, возможно, он был без сознания всего несколько секунд. Мёрк поддерживал его голову, на сей раз с осторожностью. Его лицо было напротив лица Каспера.

— Хотел бы я тебя допросить, — сказал он. — Но ты понимаешь. Я отправил двести человек из отряда особого назначения ловить неизвестно кого. Забрав при этом дело у местной полиции. Теперь они все набросятся на меня. Министр. Полиция. Родственники. Теперь уже не до допросов. Теперь нужны объяснения.

Два монаха возникли позади Каспера, поддерживая его за руки.

— Ты был там? — прошептал Мёрк. — Дети там были?

Монахи подняли его на ноги. Но на этот раз им пришлось его нести.

Автомобиль ехал мимо пожарных машин и трейлеров с резиновыми лодками передовых отрядов инженерных войск. Если бы он мог заставить их остановиться где-нибудь рядом с невысокими зданиями, у него мог бы быть шанс.

— У меня умирает отец, — сказал он. — Я хотел бы увидеть его в последний раз. Может быть, можно остановиться у Государственной больницы. Всего на несколько минут.

Ответом ему было только молчание, машина пересекла мост Шелландсбро, выехала на автомагистраль, ведущую к аэропорту. Его сознание периодически куда-то проваливалось.

— В моем некрологе, — произнес он в сторону двух молчаливых спин, — напишут, что он внес вклад в виде двухсот миллионов на благо общества и обеспечил Дании больше бесплатной рекламы за границей, чем Нильс Бор и миллион ящиков с беконом. И тем не менее те, кто вел его на истязания и казнь, были с ним грубы, как хип-хоп-гангстеры. И небриты, как индийские свами.