Эдуард Тополь - Русская дива

— Это Олег Дмитриевич Барский.

— Я слышу.

— Здравствуйте…

Пауза. Ждет, мерзавец, чтобы с ним поздоровались. Чтобы она пожелала ему здравствовать! И ведь никуда не денешься, придется…

— Здравствуйте, — сказала она сухо, не назвав его по имени-отчеству. И закурила.

Он, конечно, услышал чирканье зажигалки, его голос повеселел:

— Много курите, Анна Евгеньевна…

Снова пауза. Хочет навязать неофициальный стиль отношений, словно уже завербовал ее. Но она промолчит, конечно.

— Алло!

— Да, — сказала Анна.

— Я говорю: много курите…

— Я слышала.

— Гм… Извините, что беспокою в воскресенье. Помните, мы договорились созвониться через недельку? Я ждал вашего звонка всю неделю и решил, что не дождусь, право. Гора не идет к Магомету!

Пауза. Надеется, что она засмеется. Фиг тебе!

— Алло! — сказал он снова.

— Я слушаю.

— Бронированная женщина! — уважительно сказал баритон. — Но все-таки надо бы нам встретиться, Анна Евгеньевна. Как у вас завтрашний день смотрится? Мы могли бы пообедать…

— Нет, — прервала Анна. — До конца недели я совершенно занята. Я в процессе, как вы, наверно, знаете.

— Хорошо, — легко согласился он, хотя оба они понимали, что она просто оттягивает эту встречу. — А как насчет вторника через неделю? Скажем, часика в три — мы могли бы пообедать?

Анна вздохнула — никуда не денешься, придется встречаться с ним.

— Где? — спросила она и подумала: интересно, где КГБ угощает своих агентов в первый раз?

— Ну… скажем, ресторан «Армения». Знаете? Там форель замечательная. Вы как к форели относитесь?

— С интересом, — усмехнулась она.

— Как? Как? — Барский расхохотался. — Анна Евгеньевна, вы — прелесть! Значит, во вторник, в три, в «Армении». Кстати, я знаю, что вы никогда не опаздываете. Так что — до вторника! Желаю успехов!

— Пока… — Анна медленно положила трубку. Что-то было в его голосе… Что-то такое, чему нет названия, но что каждая опытная женщина слышит сразу, как профессиональный скрипач слышит плохо натянутую струну. Он заискивал. И значит, она ему очень нужна. Ну, не она сама, конечно, а Аркадий. И даже не сам Аркадий, а та новая система космической навигации ракет, которую выдумал этот гениальный еврей. «Понимаешь, Аня, — сказал он, когда она пристала к нему с вопросом, почему он так рвется в свою Черноголовку, если пробыл в Москве меньше суток, а до этого не был тут две недели. — На последних учениях наши ракеты, запущенные с подлодок в Белом море, долетели до Камчатки и поразили цель с точностью до километра. Для такого расстояния это неплохо, особенно если ракета несет ядерную боеголовку. Километром ближе или дальше — при ядерном ударе это значения не имеет, и мы еще три года назад получили за эту систему Государственную премию… — Он походил по комнате, держа руки в карманах своих любимых и потому заношенных вельветовых брюк. Потом вскинул свою курчавую голову и улыбнулся той улыбкой, которая подкупила ее еще пять лет назад, в первый же день знакомства с ним. — У меня есть совершенно новая идея. Если ее реализовать, наши ракеты на любом расстоянии — даже облетев вокруг света — попадут в цель, как в яблочко. Представляешь? Хочешь — прямо в окно кабинета Картера в Белом доме, а хочешь — в звезду на Спасской башне. Правда, это еще очень сырая идея, и я сам не совсем понимаю, как ее осуществить технически. Но сегодня ночью у меня появились кой-какие соображения, и мне нужно срочно проверить их в лаборатории…»

И он уехал. Конечно, она могла сказать ему о разговоре с Барским в кабинете хорька. Черт возьми, она могла бы рассказать ему даже о Раппопорте (ну, не все, разумеется!). Но пусть бы Аркадий и трижды простил ее — что это меняло в ее жизни? «Сегодня ночью у меня появились кой-какие соображения…» И в этом был корень всех проблем. Так что же делать?

Сигарета, догорев до фильтра, обожгла ей пальцы. Вздрогнув, Анна сделала последнюю затяжку и решительно загасила окурок в пепельнице.

Рев лодочных моторов и катеров, гоняющих по Клязьминскому водохранилищу, легко преодолевал прибрежную лесополосу и достигал шоссе. Неожиданная жара последних майских дней выгнала москвичей за город, и теперь весь лесистый берег водохранилища был оккупирован палатками, шалашами и дощато-картонными хибарками. Десятки тысяч людей съезжались сюда по субботам и воскресеньям и, несмотря на запрещающие знаки и предупреждающие плакаты, жгли костры, устраивали пикники, мусорили, пьянствовали, глушили рыбу, палили из охотничьих ружей по бутылкам и консервным банкам, плавали, купали собак и гоняли по водохранилищу на моторных лодках, самодельных катерах и катамаранах.

Свернув с шоссе и медленно проехав по извилистой и колдобистой лесной дороге, Анна притормозила у очередной развилки и засомневалась, туда ли она едет. Но тут же увидела встречную иномарку — не то «форд», не то «линкольн» — с трудом выбирающуюся из леса по ухабам и рытвинам глиняной колеи. И успокоилась: она ехала правильно. Правда, пришлось подать назад, уступить дорогу этому заморскому крейсеру и оставить без внимания нагло-оценивающий взгляд лысого кавказца, который величественно, как шах, проехал мимо нее в этом авто. Очередной спекулянт, купивший за бешеную взятку иномарку в УПДК — Управлении по обслуживанию дипломатического корпуса. Живущие в Москве западные дипломаты и журналисты не имеют права продавать свои машины на автомобильном рынке, даже если они отбывают домой в свои америки и бразилии или их машина попала в аварию, вышла из строя по старости и т. п. Нет, они обязаны — буквально за гроши — сдать эту машину в УПДК, а там эти «форды», «вольвы» и «фольксвагены» уже давно дожидается очередь знаменитых советских актеров, режиссеров, академиков и ученых с секретными Ленинскими премиями, полученными за повышение военной мощи СССР. Только им, элите из элит, за верную службу властям держава позволяет купить какой-нибудь разбитый «датсун» или «мерседес», починить его и щеголять по Москве в иностранной машине.

Правда, в последние годы рука начальника УПДК все больше отдавала такие машины не ученым-лауреатам, а лицам кавказского происхождения, снабжающим черные рынки Москвы цветами, яблоками и помидорами. И каждые пару дней «техничка» с лебедкой забирала со двора УПДК какую-нибудь вдрызг разбитую или проржавевшую до дыр иномарку, которую на Западе отправили бы под пресс, не думая ни секунды. А в Москве эту машину привозили сюда, в так называемую «Яму» — подпольную ремонтную мастерскую Ивана Лопахина, у которого и работал отец Анны.

Вот и сейчас, стоя на краю своей «Ямы» — пологого спуска в небольшой котлован, шумный и толстый Лопахин, бывший актер знаменитого Театра на Таганке, покрикивая на двух своих работяг, выгружал из кузова грузовика некое месиво искореженного металла, в котором только при сильном воображении можно было угадать не то «БМВ», не то «тойоту». Но, увидев желтый «жигуленок» Анны, Лопахин разом забыл о разгрузке, широким шагом подошел к ее машине и, вытирая пот с крупного, круглого и конопатого лица, заговорил громко, как брехтовский актер на сцене: