Александр Сегень - Эолова Арфа

— Это потому, что ты любишь всех удивлять, — вмешался в разговор Незримов. — Имя поменять — пожалуйста, голос необычнейший — получите, три языка в совершенстве — нате, выйти замуж за известного режиссера — пуркуа па, не пойти в мастерскую к Герасимову и Макаровой — вот вам, а вместо этого в МИД — хоп-ля!

— Не три, а уже четыре, итальянский забыл.

— А какие другие?

— Английский, французский, немецкий. А сейчас начала испанский.

— Вот голова-то у кого! А я летаю в корыстных целях. В детстве мне у тетки ваза нравилась синего хрусталя, мне всегда снилось, что я влетаю к ней тайно и эту вазу — вжик! И теперь, если у кого-то что-то понравится, я понимаю, что не хорошо, но во сне даю себе волю. За кражу во сне ведь не посадят.

— Это очень смешно! — хохотали все.

— У кого какие пилотные цели, — сказал Эол Федорович. — Одним — удивить, другим — стащить.

— Между прочим, она меня у смерти стащила, — сказал Василий Семенович. — Я уж было... А тут она. Вся такая. Летучая.

— Эол Федорович, а какие у вас пилотные цели?

— Не стану скрывать: тщеславные! Сижу, например, на заседании эсерки, скукотища, нудят все, а я тут начинаю медленно взлетать — и под самый потолок. Все смотрят и завидуют: как наш Эол, сволочь, вознесся! А я им: да надоели вы мне все, во где сидите, покедова! И улетаю в распахнутые окна. Лечу низко над улицами, прохожие на меня пялятся, орут: гляди-ка, человек летящий! А я этак невозмутимо: не то что вы, рожденные ползать. Лечу и прилетаю на тот самый балкон, куда моя разлюбезная уже прилетела.

И начался год летучей темы. Пока «Страшный портрет» ожидал своей премьеры, приступили к работе над «Ариэлем». Великолепно написанный Ньегесом сценарий уже не устраивал Незримова, ему хотелось оторваться от беляевской литературной основы, улететь от нее подальше, роман уже не нравился и сценарий тоже.

— Какого тебе рожна, Ёлка? — бесился Конквистадор.

— Давай вообще забудем про роман Беляева. И имя Ариэль мне не нравится. У меня уже Альтаир был. Скажут: сам Эол, вот у него сплошные Альтаиры и Ариэли.

— Тут, конечно, не попрешь, но уж очень красивое название для фильма: «Ариэль». Эх, жалко! Что предлагаешь взамен?

— Летучий... Летучий кто-то.

— Летучий кто-то? Зашибись названьице.

— Не ёрничай, эспаньолка! Летучий... второе слово родится. Ученый приходит к выводу, что умение летать заложено глубоко в человеке, потому многим снится, как они летают. Ученый — психолог. Он задался целью найти человека, который под его психологическим воздействием раскрепостит в себе умение летать. Такого, которому каждую ночь снится, будто он летает, а стало быть, он ближе всех к осуществлению заветной мечты всего человечества...

26 января 1972 года сербский авиалайнер «Макдоннелл-Дуглас», вылетевший из Копенгагена в Белград, на высоте более десяти тысяч метров взорвался в воздухе и дождем из обломков осыпался в окрестностях чешской деревни Србска-Каменице. В багажном отделении сработало взрывное устройство, подсунутое туда представителями хорватской террористической организации «Усташи». Погибли члены экипажа и пассажиры, общим числом двадцать семь человек. Двадцатидвухлетняя стюардесса Весна Вулович на этот рейс попала по ошибке, ее перепутали с другой сербкой, носящей это же замечательное имя, Весной Николич. В момент взрыва она находилась в салоне самолета. Когда ее обнаружили среди обломков, у нее оказались переломаны обе ноги, позвоночник, основание черепа, таз, но она была жива, и весь мир стал следить за тем, выйдет ли Весна из комы.

Эола настолько потрясла эта история, что он даже собирался поехать в Ческе-Каменице, город, в больнице которого лежала Весна. Казалось, ее падение как-то связано с его замыслами «летучего» кино, пока еще весьма туманными, а Арфа даже приревновала его к Весне:

— Мне вообще-то тогда не понравилось, как ты сказал, что я хотела выйти замуж за известного режиссера — и нате вам. Я вообще не думала об этом, ты сам на меня вышел со своим единственным цветочком.

— Это ты на меня вышла со своим чарующим голосом!

— Я? Здрасьте!

— Включаю радио, а она там мурлыкает.

— Ничего я не мурлыкаю. Если хочешь, можешь поезжать к своей спящей царевне. Поцелуешь, она и выйдет из комы.

— А что, это идея.

— И-де-я?! Ах ты мерзавец!

Их ссоры пока что оставались не просто короткометражками, а сорокасекундками, как первые люмьеровские «Завтрак младенца» или «Политый поливальщик», после слов «Le fin» следовали поцелуи, чаще всего с обильными продолжениями.

Выйдя из комы, Весна Вулович первым делом попросила закурить. Эола это привело в восторг, а Арфа сердито рассказала анекдот, как один мужик заказывал в ресторане себе обед, когда на него свалилась люстра, и, выйдя через несколько месяцев из комы, он прежде всего произнес: «А к кофе обязательно эклерчик». Увы, рассказать, что с ней произошло, стюардесса не могла, помнила лишь, как шла по салону самолета, собираясь вскоре покурить с другой бортпроводницей, а дальше — сплошное ничто.

— Ты пойми, мне важно знать, как она падала. Я надеялся, чем черт не шутит, вдруг в ней ненадолго открылось умение летать, — говорил Незримов, когда они направлялись в «Россию» на премьеру «Страшного портрета».

— И крылышки выросли, — бурчала Незримова. — Сейчас придем, а она и прилетит к тебе: бери меня, я твоя!

Мысли о новом фильме заботили режиссера больше, чем волнение о премьере, и он даже как-то не особо удивился, когда после просмотра «Портрета» зрительный зал ответил рукоплесканиями. Не бешеными, но довольно дружными. Выйдя на сцену, Незримов что-то говорил, но запомнилось лишь то, что он сказал о своей жене:

— Своим новым успехом я обязан женщине, которую люблю больше жизни и которую вы все знаете по радиопередачам и по роли в моем фильме «Голод». Но мало кто знает, что она умеет летать, и я прошу ее взлететь со своего кресла и прилететь ко мне сюда, на сцену.

Арфа, смеясь и краснея, вышла из зала, поднялась на сцену, помахивая руками, словно крылышками, и тотчас оказалась в целой клумбе цветочных букетов. На банкете первым тостом Эол Федорович предложил помянуть Николая Васильевича, скончавшегося двести двадцать лет назад:

— Он прожил ровно столько, сколько мне исполнится в этом году. Но за свою короткую жизнь написал столько, что хватило не только Птушко, Роу и Траубергу, а и мне, грешному.

Поднапившийся коротышка Марк Донской похвастался, что его берут в жюри Каннского.

— Так что, — хлопнул он по плечу Незримова, — считай, Коздолевский, что ветка у тебя в кармане!

На что Тарковский в своей обычной манере подмигнул Незримову:

— Даже не мечтай, негр, Канны в этом году возьмет мой «Солярис».