Александр Сегень - Эолова Арфа

Он внимательно смотрит на Любшина и говорит:

— Вон мой папа стоит! Да-да, это он, мой папа.

Именно так и случилось, когда они, не откладывая в долгий ящик, поехали в Пушкино к Кошкиной. Елизавета Арсеньевна оказалась крупной, круглой и милой женщиной, из тех, кому полнота очень идет, делает их чем-то вроде Родины-матери. Детям рядом с такими — как возле дышащей теплом печки. Арфа звала ее тетей Лизой, а та ее Томочкой, не признавая перемены имени.

— И правильно делает, — съехидничал потомок богов. — Томочка очень уютно. А фрау Марта — что-то немецкое. Берта. Брунгильда.

— Ты, Зин, на грубость нарываешься? — процитировала жена из недавно выскочившей в народ песни Высоцкого.

— Пойдемте на детишек смотреть, — сказала Кошкина.

Вот тогда-то они, в первый же день, увидели Толика Богатырева, а он сразу признал в режиссере Незримове своего нового папу. Настоящий его отец в пьяной драке проломил голову матери Толика — они жили в подмосковном Электрогорске — и та через несколько дней умерла. Мать — на кладбище, отца — в тюрьму, а мальчика — в детдом.

— Толичек, идем, ты мне поможешь, — отозвала его одна из воспитательниц и повела за собой, а он все оглядывался и оглядывался, строго посматривая на Незримова. И так запал в душу, что Эол Федорович больше ни о ком и слышать не хотел.

— Ох, смотрите, — вздыхала Елизавета Арсеньевна, — ведь из неблагополучной семьи, отец и мать пили, у него сердчишко пошаливает.

— Ничего, у нас на примете самый лучший хирург в мире. С которого я делал хирурга Шилова в «Голоде». Не смотрели?

— Да как же не смотрела! Скажете тоже. Этот фильм вся страна смотрела.

И потом она весь вечер кормила их историями о детдомовцах, все сильнее укрепляя режиссера в новом замысле.

— Думайте, — приказала Кошкина, прощаясь.

И они думали целый месяц, говоря себе, что не котенка собрались купить на птичьем рынке. Смотрели премьеру «Калины красной» и несколько раз перемолвились про Толика. Шукшин на премьере выглядел серым, играл желваками — еще бы, с фильмом его задолбали, требовали правок и правок, он падал в больницу с язвой желудка, выныривал из нее и снова правил, пока не отвязались: а то помрет еще, — и Незримовы решили к нему не подходить, как вдруг он сам подрулил к ним на банкете и сказал неожиданно ласково:

— Привет, молодежь, чего кино больше не снимаете?

— А мы уже собираемся, — ответила Марта Валерьевна.

— Ну, молодцы. Чокнемся! Хорошая у тебя жена, Ёлкин ты Палкин. Вы на Ваську зла не держите. Васька Шукшин вообще-то всех любит, хоть и злой, падла. Ну а как вам фильмешник мой? По-моему, херня получилась. А?

— Нет, Вась, не херня, — ответил Ёлкин-Палкин. — Но с хернотцой. Уж не обижайся.

— Да ладно! Вон Таркашка просто сказал: хер-ня.

Тарковский помахал им издалека бокалом.

— А сам тоже херню снимает, «Белый, белый день» называется, — не то добродушно, не то зло, не поймешь его, сказал Шукшин. — Я куски смотрел. Формализм, но красиво. Или красиво, но формализм. Ну ладно, пойду с ним покалякаю. Любите друг друга. И не ссорьтесь. Вы хоть и зарезали моего Степку, а люди все равно хорошие. Бывайте!

И он ушел, а у них осталось такое чудесное светлое чувство, будто «Калина красная» — лучший фильм, хотя таковым они его не считали, и в сей день они не ругались, как вообще перестали ругаться с первой поездки в Пушкино.

В следующий раз в Кошкин дом приехали с Ньегесом, уже посвященным в новые планы, на День космонавтики, откуда и родилось для будущего Муравейника, что он — имени Гагарина. И как удачно подгадали: в детдоме выступал космонавт Кубасов, красавец богатырь, такого бы снять в главной роли! Артистично рассказывал о своем полете, во время которого впервые в космосе была произведена электросварка, как потом готовился ко второму полету, но накануне у него обнаружили затемнение в легких, и экипаж весь отстранили, полетел дублирующий состав — Добровольский, Волков и Пацаев, и при возвращении на Землю все трое погибли, вы представляете? а могли бы погибнуть Кубасов, Леонов и Колодин; а что самое удивительное, затемнение в легких оказалось вызвано легкой формой аллергии на цветение какого-то местного редкого растения!

Незримовы вытягивали шеи в поисках Толика, но не видели его, и лишь однажды дверь в актовом зале отворилась, на пороге возник он, с перевязанным горлышком, точь-в-точь как Сережа в конце данелиевского фильма, увидел их и улыбнулся, будто зная, что они уже на него глаз положили, а воспитательница — пойдем, Толичек, пойдем — увела его, и потом выяснилось, что мальчик болел ангиной, да прямо накануне своего дня рождения.

— Как?! Он тоже тринадцатого?

— Тринадцатого. Апреля.

— А она...

— А я тринадцатого марта, тетя Лиза. Поэтому и взяла себе имя в честь своего месяца.

— Мы уже точно решили взять себе этого Толика.

— Ну что же, заполняйте анкеты. Но учтите, дело это долгое. Даже если я хлопотать стану.

С Кубасовым успели перемолвиться, что, если разрешат снимать кино о космонавтике, он станет консультировать.

— Да я вам такого понарассказываю — Оскар лопнет от зависти, — пообещал Валерий Николаевич. — Айда, ребята, коньяку хлопнем, у меня есть при себе.

И тотчас вывалил первую историю, как когда его на комиссии должны были утвердить в отряд космонавтов, спросили: «Вы готовы выполнить в космосе любой приказ, даже если он покажется вам абсурдным?» Он: «Готов». «Представьте, что вам приказывают выпить полный бокал коньяку», — и достают коньяк, наливают. Он медленно вливает в себя. Дальше как в «Судьбе человека»: второй стакан, третий. Когда пил второй, подумал: «Зарубят, так хоть напьюсь!» Перед третьим чистосердечно сказал им: «Вижу, что завернете меня, так хоть напьюсь!» Опрокинул и третий. Они ржут: «Молодец! Принят!»

Кубасов на пять лет моложе Незримова и Ньегеса, а вел себя как старший с младшими, небрежно похвалил «Разрывную пулю» и «Бородинский хлеб», про «Голод» сказал — мрачное кино, а «Страшный портрет» и вовсе не смотрел. Но вообще, ребята, вы молодцы, вам можно доверить и про космонавтов снимать. Про Юру, конечно, в первую очередь, до сих пор ведь, сволочи, ни одного хорошего фильма нет!

Незримовы приехали к Толику с подарком — моделью Ту-104, которую Эол самолично склеил из пластмассового набора, их в то время уже прорву продавали: и танки, и пушки, и самолеты, и корабли, и подлодки. Но, узнав, что день рождения завтра, уехали и вернулись в Пушкино на следующий день, чтобы подарить. Он сиял. Потом нахмурился:

— Эх, не надо было склеивать. Лучше бы вместе склеили, по-семейному.

— Да мы, брат, знаешь, сколько с тобой вместе такого всего насклеим! Всю нашу дачу завалим! — со слезой в голосе отозвался потомок богов.