Александр Сегень - Эолова Арфа

На другой день после похорон Высоцкого в жутком похмельном состоянии Незримов отправился с Толиком на полуфинал и, попивая пивко, ничему не радовался. А чему радоваться? На шестнадцатой минуте Нетц забил нам банку, Толик сказал:

— Ну, теперь держись, немчура! Разозлила ты нас!

Но время шло и шло, а наши ничего не могли сделать против обороны ГДР, не получалось ни битвы под Москвой, ни Сталинграда, ни Курской дуги, ни операции «Багратион», ни взятия Берлина, а лишь сплошное тягостное летнее отступление 1941 года.

— Да когда же? Когда?! — вопил Толик.

— Похоже, Толечка, никогда.

— Э, нет, братцы, такая позиция, знаешь ли... Капитулянтская. Надо настраивать себя на победу.

Настраивай не настраивай, а так ноль–один и продули полуфинал, и в финал нашей единственной Московской Олимпиады вышли ГДР да Чехословакия. Покинув стадион, Незримов за копейки продал какому-то ловчиле билет на финальный матч.

— Зачем?! — возмутился Толик. — Сами бы пошли. За чехов бы болели.

— Ну уж нет уж, — огрызнулся Эол Федорович.

— Ох, не нравится мне твой настрой, — как обычно, по-взрослому вздохнул десятилетний мальчик. — Соберись, папа. Надо уметь проигрывать.

— Я, что ли, проиграл? Это у них оказалась кишка тонка.

— Вот то-то и оно. Ты у нас всегда победитель.

Возвращаясь домой, Эол Федорович был уверен, что там окажется Богатырев, но ошибся, скелет вылез из своего шкафа через два дня, когда они с Толиком отправились в спорткомплекс ЦСКА на финал соревнований по фехтованию. Толику страшно хотелось. И они увидели триумф нашего Виктора Кровопускова — вот ведь фамилия для фехтовальщика! И вновь показалось, что они едины, Эол и Толик, едины в радости за наш спорт, в гордости за нашу великую страну. Но когда приехали домой, снова:

— Папка! Я уже по тебе так соскучился! — И приемный родитель забыт в пользу натурального.

Боль такая, словно Кровопусков пронзил Незримова своей победной саблей.

— Уважаемые Эол Федорович и Марта Валерьевна, — обратился скелет столь торжественно, будто собирался просить руки их дочери. — Прошу разрешить мне взять Толика на все выходные к себе в Электросталь.

— Но завтра пятница.

— Я завтра в одной квартире буду полностью электрику менять, хочу, чтобы пацаненок посмотрел, чем его отец занимается. Простите, забыл, что вам это слово не по душе.

— Я очень, очень хочу! — взмолился Толик.

— Ну... — Эол посмотрел на Марту. Та всплеснула руками, мол, даже и не знаю, а он ухватился за спасительное: — Но сейчас уже поздно.

— Ничего, мы как раз успеваем на Курский к предпоследней электричке.

— Погодите, мы же собирались на закрытие Олимпийских игр. У нас же и билеты.

— Хорошо, я утром в воскресенье его привезу. А на меня нет билетов?

— Простите, не учли ваше появление в нашей жизни.

— Ну так что? Нам надо двигать, чтобы не опоздать на электропоезд.

Слова с корнем «электро» уже вызывали отвращение, как тот фильм Пазолини. И надо же такому случиться, что, как только Богатырев и Толик укатили, позвонил из своей Испании еще один предатель, чтобы радостно сообщить:

— У меня все прекрасно, ребята! Братцы мои любимейшие! Она не любит мужа. Не исключено, что я обрету желаемое счастье.

— А как ты там устроился?

— Мне дали небольшие подъемные, снимаю крошечную квартирку, зато на Гран-Виа. Временно устроился работать электриком.

— Да ёшкин же ты матрёшкин! — взвился Незримов, как бык перед Пакирри. — Нельзя было другую работенку?

— Но ты же знаешь, что я по этому делу.

Да знал он, как не знать, что Сашуля в детдоме старательно изучал профессию электрика, а потом многим друзьям, включая родного режика, чинил проводку, розетки и прочую электродребедень. Но именно сейчас такая подлянка с его стороны...

— Молодец, Санчо! Из кинодраматургов — в электрики. Вот как тебя встретила родина.

— Да все нормально, Ёлочкин, это временно. Я уже начал писать сценарий, о котором тебе говорил. Приедешь снимать?

— Не знаю, не знаю. Я сейчас решил сам сценарии писать, чтобы не зависеть от всякого рода перебежчиков.

А ночью еще и Арфа нанесла удар:

— Ты ведешь себя не по-мужски. Надо было решительно обезвредить этого тощего выродка. Вплоть до по морде.

— Но ты же видела, как на него реагировал Толик.

— Мало ли что? И сегодня нельзя было отпускать его с ним. А если он не вернется? Я столько сердца вложила в этого мальчика! Это самый лучший мальчик на свете.

— Предатель.

— Не говори так!

— Любимая, ты не права. Пусть судьба сама решит. Мне кажется, у нас нет причин волноваться. Пройдет эйфория первого знакомства, он побудет сколько-то в очаровании, но рано или поздно вернется к нам. Ну сравни, кто мы и кто этот шкурник.

Вечером в субботу шкурник позвонил и сказал, что Толику у него понравилось и он хочет побыть еще какое-то время в Электростали. Дал трубку мальчику, и тот подтвердил:

— Да, папа. Мы из телефонной будки звоним. Мне здесь нравится. Ты не представляешь, как здорово, когда налажено электричество.

— А как ты питаешься?

— Не волнуйтесь, братцы, мой папа так варит пельмени и макароны, что закачаешься.

— А церемония закрытия?

— У папы есть телевизор, мы тут посмотрим.

Эол Федорович был вне себя от ужаса происходящего. Электричество одерживало победу над эоллектричеством! А главное, что это было так непонятно. Кто они с Арфой — и кто этот шкурник-электрик. Несравнимо! А мальчик уже им предпочитает его! Как подлец зритель, охотнее идущий на индийскую фигню или «Пиратов ХХ века», нежели на тонкий, сильный, глубокий, психологически выверенный, человечный, реалистичный кинематограф Эола Незримова: мне нравятся ваши фильмы, но они такие тяжелые. Да никакие они не тяжелые! Они светлые, они учат тебя, дурак ты зритель, преодолевать тягости жизни, разбираться в правде и кривде, точно расставлять исторические акценты, а главное — любить жизнь и людей по-настоящему, а не фальшиво, как в той же индийской лабуде.

— Вот что ты наделал, отпустив его с ним! — возмущалась Марта. — Радуйся теперь.

— Не ори на меня!

— Сам не ори.

— Я не ору.

— Нет, орешь.

— Бред какой-то!

— Бред, потому что ты перестал вести себя как мужчина. И этот электрик победил тебя.

— Может, ты тоже уедешь в Электросталь?

— Я подумаю.

— Скатертью дорожка!

Обычно после ссор бывали пылкие примирения, жаркие объятия, бурный и острый секс, но эта ночь набычилась и вредничала, а утром Эолу с тяжелым трудом удалось уговорить жену пойти на закрытие Олимпиады, и, когда огромный воздушный шар в форме олимпийского мишки уплывал в небо, они оба плакали, будто уплывала куда-то в неведомую даль их счастливая жизнь, их упоительная любовь, их прекрасная молодость.