Александр Сегень - Эолова Арфа

— Да ведь она и замуж за меня хочет, — говорит Чехов. — А я что-то не очень пока хочу жениться.

— Вот возьму и уведу ее у тебя.

— Держу пари, что не уведешь. Ты, конечно, известнейший ловелас и донжуан, но... Давай так: если ты выиграешь пари, я напишу рассказ, в котором необыкновенно прекрасного героя будут звать Игнатий, а если я выиграю, то у тебя будет прекраснейший герой Антон.

— Ты это не в шутку?

— Совершенно. Докажи, что тебя не зря считают ловцом женских сердец. Да и я освобожусь от ее любви.

В ресторанном укрытии Бунин спрашивает:

— Было такое?

— Было, — кивает Чехов.

А за столиком в центре ресторана Потапенко продолжает рассказ:

— Да, друзья, я это пари выиграл. Пустился ухлестывать за Ликочкой, она поначалу решила подразнить Антона, принимать мои ухаживания, да незаметно для самой себя увлеклась. Да и мне с ней понравилось. Вскоре мы сделались любовниками и поехали в Париж. Там у нас родилась дочь Христина. Увы, малышка не прожила долго. А тут жена стала забрасывать письмами, угрожала покончить с собой. Она бы не покончила, но к тому времени Лика мне поднадоела, и я просто воспользовался угрозами жены как поводом для расставания.

Тут в фильме следует тяжелая сцена разрыва Потапенко с Мизиновой, Шуранова сыграла великолепно, Кикабидзе похуже, но в целом убедительно.

— Сейчас, после смерти нашей дочери, ты... ты...

— Успокойся, дорогая, я лишь сделаю вид, что вернулся к жене, и вскоре мы вновь будем с тобой вместе.

— Я уже не захочу!

— А если она и впрямь сведет счеты с жизнью?

— Не сведет! Шантаж, да и только.

В ресторане Потапенко заканчивает свой рассказ:

— Если бы не смерть девочки, я мог бы сказать, что приключение с Ликой было в моей жизни одним из самых увлекательных.

— Еще бы! — ржет Кротиков. — Оптимист увел из-под носа у пессимиста одну из лучших красавиц России. Вы, Игнатий Николаевич, олицетворение всего радостного, светлого, жизнеутверждающего. Не случайно ваши книги расходятся тиражами, даже большими, чем у Льва Толстого. Каждый год — новый увесистый том в собрании сочинений.

В своем укрытии Чехов сердится:

— Плодовитый, как свинья.

А Потапенко усмехается:

— Как видите, Антон Павлович сам подтолкнул меня склонить Лику Мизинову. Кстати, пари он свое проиграл, но про положительного героя по имени Игнатий так и не написал. Зато, узнав, что Лика родила от меня ребенка, в письме обозвал свиньей.

— Ну, это свинство! — воскликнула девушка Люба.

— Недостойно русского литератора, — поддержала ее девушка Ляля.

— А я ничего, — пожал плечами Потапенко. — С меня как с гуся вода. И даже когда он хлопотал по поводу постановки «Чайки», не кто-нибудь, а именно я поспособствовал, чтобы поставили в Александринке.

— А вот это достойно русского литератора! — воскликнула Ляля.

Тут Чехова в его укрытии ударил несколько раз кашель, и Потапенко насторожился:

— То ли мне померещилось, то ли... Я отчетливо услышал его кашель.

— Чей? — спросил Боборыкин.

— Чехова.

— Да полно тебе! Померещилось.

Далее продолжают чередоваться сцены из жизни Чехова: он пишет, встречается с Авиловой, работает врачом, ставит свои пьесы, обостряется чахотка, он женится на Книппер, которая изменяет ему с Немировичем-Данченко, и все это перемежается разговорами Боборыкина, Потапенко и Кротикова за столом в ялтинском ресторане. Чехова вновь ударяет кашель, и Потапенко слышит:

— Вот снова он где-то кашлянул!

— Кто?

— Чехов! Говорю же вам! Его кашель я распознаю из сотни. У меня вообще обостренное чувство слуха.

Кстати, во время съемок Юрий Яковлев тоже стал кашлять, и с каждым днем все больше и больше. Все даже забеспокоились, не начинается ли у него тоже туберкулез.

— Ну не может же герой фильма заразить актера! — удивлялись на съемочной площадке, а Эол думал: у меня все возможно, любая мистика.

Яковлева проверили врачи, ничего тревожного не обнаружили, но он продолжал кашлять и кашлять.

В ялтинском ресторане появляется Станиславский, которого играет Юрий Богатырев. Он входит встревоженный и, видя писательский столик, спешит к нему:

— Господа! Я только что узнал страшную новость! Бунин ночевал у какой-то татарки, и ревнивый муж его зарезал.

— Бунина?! — удивляются все. — А не Чехова?

— Говорят, что Бунина, — пожимает плечами Станиславский.

Бунин и Чехов в своем укрытии едва сдерживаются, чтобы не рассмеяться во весь голос. Пришедшему официанту Чехов дает отмашку:

— Неси лампопо и ерундопель! Подашь его на их стол и скажешь, что это от зарезанных Бунина и Чехова. Получишь отменные чаевые.

— Слушаюсь.

Чехова снова ударяет кашель, он вытирает с губ носовым платком кровь.

— Я снова слышу кашель Чехова! — приподнимается Потапенко, смотрит внимательно на пальмы и загородку, за которыми скрываются Бунин и Чехов. — У меня такое чувство, что кашель доносится вон оттуда.

В этот момент официант появляется с блюдом, на котором большая миска с салатом и серебряное ведро.

— Господа! — объявляет он. — Извольте принять от зарезанных господ Бунина и Чехова. Ерундопель и лампопо.

Бунин и Чехов выходят из своего укрытия и торжественно взирают на ошалевших Боборыкина, Потапенко, Станиславского, Кротикова, Хрущенко и двух дамочек.

— Немая сцена! — восклицает Кротиков.

— Они живы! — радостно кричит Станиславский.

— О-ля-ля! — выпучивает свои маленькие глазки Хрущенко.

— М-да, действительно живы, — как-то скучновато произносит Боборыкин.

— Я же говорю, что слышал чеховский кашель! — восклицает Потапенко.

— От нашего стола — вашему столу, — говорит Чехов. — Придуманный господином Боборыкиным салат ерундопель и упоминаемый им же напиток лампопо. В романе «Китай-город», если мне не изменяет память.

— Анкруаябль! — молвит Потапенко, вставая с места и протягивая руку Бунину и Чехову.

На лице у Кротикова кислое выражение, он спешит посмотреть на часы:

— Господа-с, вынужден откланяться, спешу. — Убегает.

— Так вы, стало быть, слышали все, о чем мы тут говорили? — спрашивает Потапенко.

— Ну, кое-что не долетало до нашего слуха, но почти все долетало, — признается Бунин.

— И до чего же любопытно было побывать на собственных поминках! — смеется Чехов.

— Негодяи! Мерзавцы! — восклицает Потапенко, но тоже смеется. — Вот это получился водевиль в духе Антоши Чехонте.

— А кого же убили у татарки? — спрашивает Ляля.

— Ну, не знаю, — задумывается Чехов. — Куприна, наверное. Да, точно Куприна. Я утром из своего окна отчетливо слышал, как об этом судачили прохожие. — Он присаживается. — Так что, давайте есть эту дрянь ерундопель, пить эту бурду лампопо и теперь говорить о Куприне.