Александр Сегень - Эолова Арфа

Новый шедевр Люблянской они уже читали не вслух, а порознь, каждый про себя, время от времени взрываясь возгласами негодования: ну и стерва! да как так можно-то! откуда факты, гадина? что ж ты врешь, Элеонора Оскаловна!

— Я поняла, что мне это напоминает, — сказала Марта Валерьевна. — Доносы нашей бывшей.

— Я давно это понял, — хмуро ухмыляясь, согласился Эол Федорович. — И главное, такое же чувство беспомощности. В суд не подашь, морду не набьешь, женщина как-никак.

— Эта? Эта не женщина, а Фредди Крюгер! Не ты, так я ей харю испорчу. Хотя я не понимаю, почему нельзя в суд?

— А докажи, что это про нас.

— Я Лялю Пулемет играла в «Голоде».

— А Лялька, которая в статье, просто любила этот образ, подражала ему, вот ее так и назвали.

— Я работала атташе.

— Десятки женщин работали атташе.

— Но совпадений с нашими с тобой судьбами масса. Неужели нельзя доказать, что это клевета на нас?

— Скажут: узнали самих себя, вот и взъерепенились.

— Пусть покажет документы, свидетельствующие...

— Кстати!.. — И рука потянулась к записной книжке.

Встретились на Старом Арбате, шли по улице. Адамантов поразил своей лукаво-торжествующей усмешкой:

— Ну вот, Ёлфёч, не были вы нашим штатным сотрудником, а теперь стали.

— Да как доказать, что я не был?

— Проще не бывает. В архивах ведомства должны храниться бумаги, подписанные агентом. Если таковых подписей нет, значит, человек агентом не был. Пусть предъявят ваши подписи.

— А их точно нет?

— Кого? Подписей ваших? Думаете, мы их могли подделать?

— А мало ли.

— Ну, нет, до такого мы никогда не опускались. Здесь у нас все по чесноку, как сейчас принято у новых русских выражаться.

— Точно?

— Клянусь. Кстати, Ёлфёч, я ведь теперь больше не работаю в органах, вышел в отставку в звании полковника.

— На пенсии?

— Как и вы.

— Только, полагаю, размеры пенсий у нас разные.

— Напрасно так хорошо думаете о КГБ, размеры у нас с вами примерно одинаковые.

— Да ладно!

— Честное кагэбэшное.

— А я смотрю, вы давно не звоните, а вы, оказывается, ку-ка-ре-ку, откагэбэшились.

— Откагэбэшился. Устроился консультантом в одну успешно развивающуюся компанию, неплохо платят, могу вас туда пристроить.

— Кем же?

— Кинохроникером. Им будет лестно, что такой маститый...

— Нет уж, спасибо, я лучше, как Коля Рыбников, буду с творческими встречами мотаться.

— Что, совсем кино накрылось медным тазом?

— Ну вы же видите, что сейчас снимают.

— Дрянь всякую. А вам не дают. Если наша фирма, где я консультирую, выйдет на масштабный уровень, я посоветую владельцам компании вкладывать деньги в кинематограф, и тогда пригласим вас. Встречи с вами всегда вспоминаю с огромным теплом. Прекрасный вы человек, Эол Федорович, честный и несгибаемый. Хотя пользы нашему КГБ принесли с ноготок, не то что мифический агент Бородинский. Кстати, вот вам сюжет для будущего фильма. И название такое же, как в статье Люблянской.

— Ну вот еще! Она в суд подаст за плагиат. Скажите, а в своих отчетах о встречах со мной вы как меня именовали?

Адамантов замялся, но, усмехнувшись, ответил по чесноку:

— Агент Бородинский. Уж извините, так полагалось. К примеру, нынешнего нового патриарха Алексия в отчетах называют агентом Дроздовым. Поскольку, когда с ним стали работать, он написал книгу о московском митрополите Филарете Дроздове. Ну а вы тогда как раз «Бородинский хлеб» сняли.

— Так что же? — рассвирепел Незримов. — Получается, по документам я и вправду агент Бородинский?

— Да, но внештатный. Настоящий агент, повторяю, должен подписи оставлять на бумагах. Так что при желании вы легко сможете доказать, что по-настоящему агентом никогда не являлись.

Хрень какая-то! Доказать, что ты не агент, легко, а при этом невозможно. А как доказывать? Выступить в печати с требованием, чтобы Люблянская опубликовала документы с подписями агента Бородинского? Она еще должна предоставить документы, доказывающие, что Незримов и Бородинский одно лицо. И ничего она не будет предоставлять, у нее никаких нет документов. А как бы то ни было, весь мир теперь знает, что Эол и Арфа — Бородинский и Лялька Пулемет, кровавые злодеи, сломавшие судьбы тысяч людей.

Кстати, и отрекшийся сын не заставил себя долго ждать, позвонил по телефону:

— Здравствуйте, Эол Федорович.

— Здравствуйте, Платон Платонович. Давненько не появлялись на горизонте.

— Скажи, это правда, что ты агент Бородинский?

— Нет, сначала ты скажи, это правда, что вы с мамой отвергли меня, когда узнали, что я агент?

— Я нет, а мама — не знаю. Возможно, что она бросила тебя, узнав всю подноготную.

— Да какую подноготную, придурок? Я просто ушел от нее к другой, как поступают миллионы мужчин на планете Земля испокон веков. И она бегала за мной, писала куда только можно, пытаясь меня вернуть.

— Это ты сейчас что угодно можешь мне впаривать, чтобы вывернуться, тебя этому хорошо в свое время обучили.

— Ну ты и фрукт, Платоша. Все же ответь, пожалуйста, ты поменял имя и отчество, когда узнал, что я агент Бородинский? Ну чего молчишь?

— Не помню.

— Пьяный был? Не увиливай, сучонок.

— Хорошо, в этом месте Люблянская допустила ошибку.

— А в остальном, стало быть, все правда?

— Думаю, да.

И Незримов в ярости бросил трубку на ни в чем не повинные рычажки. Сразу все стало ясно: сынуля вознамерился добивать папашу в надежде завладеть дачей и всем остальным. Вот только зачем он звонил? Услышать: да, я Бородинский? Придурок!

На статью Люблянской бумажным снегопадом посыпались отклики: не думали, что такое возможно! где пределы человеческой подлости? а ведь они живут среди нас! Агент Бородинский и Лялька Пулемет как постыдное типичное явление недавнего позорного прошлого... Если до недавнего времени теплилась надежда, что все рассосется, теперь стало ясно: отныне для Эола и Арфы все пути-дороги закрыты на много лет вперед, а то и навсегда.

Я сам, читая статьи Люблянской и отклики на них, не верил, не хотел верить, но сомневался: чем черт не шутит, может, и правда. В те времена ложь сочилась из всех углов, и даже психически нормальному человеку становилось трудно отличить правду от кривды, как в известной песне-притче Высоцкого. Я все еще злился на Незримова за тот случай с моим романом, но жалел его: если все, что пишет о нем Люблянская, клевета, каково сейчас бедному Эолушке!

Вскоре нарисовался и фигурист Богатырев, одиночное катание у мужчин. Этот не по телефону, а лично объявился на даче и первым делом:

— Папа, я ничему не верю! Скажи мне, что все это клевета!

— Конечно, клевета, Толик. Разве ты ушел к своему отцу, когда узнал о нашей тайной кагэбэшной жизни?

— Нет, конечно.