Александр Сегень - Эолова Арфа

— Милый мой, ты у меня в груди.

Он стремительно ответил страстным поцелуем.

— Белые ночи, — сказал поцелуй, окончившись. — Мы можем бродить до утра, разговаривать, читать стихи, это так романтично.

— И время от времени целоваться.

— Раз в полчаса. Не чаще.

И они побрели молча мимо Александровского сада, Эол взял ее руку в свою, пальцы переплелись. Вышли к Медному всаднику.

— Какой там дальше экзаменационный билет? «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн»?

Отсель грозить мы будем шведу.

Здесь будет город заложен... —

стала она читать, —

Назло надменному соседу.

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно,

Ногою твердой стать при море.

Сюда по новым им волнам

Все флаги в гости будут к нам,

И запируем на просторе.

— Еще не прошло полчаса?

— Нет, но это не важно. — И они распечатали второй страстный поцелуй. Пошли по Адмиралтейской набережной вдоль Невы. Говорить не хотелось, просто думали о том, что у них начинается новая жизнь. В этом прекрасном городе.

— А когда разводят мосты? — спросила она, проходя мимо Дворцового моста.

— После часу.

— Я бы хотела посмотреть.

— Что нам мешает? Бродить-то до утра.

— А с которого часа можно опять принимать гостей?

— Это-то мы и не спросили. Думаю, часов с семи.

— О, всего-то семь с половиной часов куролесить.

Свернули и вышли на Дворцовую площадь. Задрав головы, смотрели на Александровскую колонну.

— А там наверху ангел, — сказала Марта. — И он указывает на крест. Странно, что до сих пор не скинули и не поставили Ильича с кепкой и протянутой рукой.

Щелчок, механизм сработал: еще одно недоставленное сообщение младшему оперуполномоченному. Вот взять и рассказать ей, как его таскают на беседы.

Страшная сцена, как Орлов съедает один баночку с кашей, которую Шилов принес на всю семью Орловых. Дочь и жена потрясены, да и сам Орлов в шоке оттого, во что его превратил голод.

В угнетенном состоянии Шилов идет по улицам зимнего блокадного Ленинграда. Мимо него провозят санки с мертвецом, укутанным как мумия. Возле столовой женщина поскользнулась, упала, разлила кастрюльку с супом, а люди, стоящие в очереди, бросаются, хватают грязный снег со следами супа на нем и с жадностью поедают его. Шилов с грустью наблюдает за происходящим со стороны. Люди уже весь снег объели. Пожилой мужчина падает навзничь. Шилов спешит к нему, осматривает упавшего. Спрашивают:

— Окочурился?

Отвечает:

— Смерть.

— Так ему и надо! — торжествует женщина, пролившая суп. — Меньше народу — больше кислороду!

— Как вам не стыдно? Побойтесь... — бормочет Шилов.

— Кого?

— Хотя бы кого-нибудь... Самих себя хотя бы.

Другие друзья Шилова — Кротов и его жена Аня, актеры Виктор Авдюшко и Эльза Леждей, он пришел навестить их и видит, как они приканчивают свою богатую библиотеку, сжигая книги в печурке.

— Подумать только, — сказала Марта, когда, откупорив и выпив третий поцелуй, они покинули ангела Александровской колонны, вышли на Дворцовую набережную и снова побрели вдоль Невы. — Сейчас все так хорошо, и никто не голодает, а еще недавно, каких-то двадцать с небольшим лет назад, люди умирали от голода и холода. И твой фильм их туда снова возвращает, в голод и холод.

Пустое вы сердечным ты

Она обмолвясь заменила,

И все счастливые мечты

В душе влюбленной возбудила... —

пришло время Эолу читать стихи. —

Пред ней задумчиво стою,

Свести очей с нее нет силы;

И говорю ей: как вы милы!

И мыслю: как тебя люблю!

— Любишь? Правда?

— Люблю. Когда пройдут следующие полчаса?

— Они уже прошли.

— Как летит время!

На самом деле с момента их расставания с Есениным прошло минут пятьдесят, но они, как нетерпеливые дети, уже распечатывали шоколадку четвертого поцелуя.

Новый, 1942 год Шилов и Ира встречают в его кабинете, на столе тарелка с кусочками черного хлеба, слегка посыпанными сахаром и разноцветными конфетами драже «цветной горошек». Шилов смотрит на часы, берет бутылку из-под шампанского, которая укрыта фольгой, срывает с нее фольгу, делает вид, что с трудом откупоривает бутылку, вырывает пробку и швыряет ее в потолок. В бутылке не шампанское, а вода, слегка подкрашенная яблочным соком. Муж и жена пьют за то, чтобы проклятый сорок первый год провалился в тартарары.

На Марсовом поле они испили пятый поцелуй, а потом на скамейке в Летнем саду — шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый.

— Здесь мы днем сегодня снова увидели друг друга.

— Мы можем вообще здесь переночевать на скамейке.

— Не прогонят?

— Думаю, будут сговорчивее той гестаповки.

И снова поцелуй. Но ближе к часу ночи стало зябко, сколько ни обнимайся и ни целуйся.

— Пойдем.

— Куда?

— Есть идея. — И он потащил ее к Кировскому мосту. — Скорее, шевелись, а то не согреешься.

— Уже будут разводить?

— Это лучше увидеть с другого берега.

Они успели перебежать на Каменный остров, вышли на Петровскую набережную и смотрели, как мост, словно снизу на него дует Нева, вспучивается, раздваивается, створки устремляются в небо. Эол вспомнил и зачем-то рассказал, как хотел снять фильм о посадке на Неву самолета Ту-124, а ему не дали.

— Это здесь было?

— Нет, там дальше. Между строящимся мостом Александра Невского и Железнодорожным.

— Теперь снимешь.

— Почему?

— Потому что теперь у тебя есть я, и дела твои наладятся.

— Приятно слышать. — Еще один поцелуй, какой по счету, уже и не упомнить, и с каждым новым все сильнее желания. — Холодно. Идем.

— Куда?

— Там видно будет.

Он повел ее по Кировскому проспекту, уже зная, где пройдет их первая ночь.

В ординаторской Шилов отдает медсестре Марине собранный по пять граммов хлеб, та смотрит, не веря глазам. Недавно она потеряла карточки, и вот в больнице раненые собрали ей по чуть-чуть, а получилось много. Марина отходит в сторонку, становится спиной к Шилову и ест, плечи у нее вздрагивают, потому что она опять плачет.

Вот эту Марину он и наметил для Марты поначалу — попробовать, как получится. И думал об этом, когда тащил ее, замерзшую на холодном невском ветру, не куда-нибудь, а на «Ленфильм». Знал, кто сегодня дежурит и пропустит.

— Ефимыч, с меня завтра причитается.

— Трехзвездочного армянского.

— Пятизвездочного и две!

— Лады, тов реж, тебе твой павильон?

— Нет, мне бы что побогаче.

— «Снежную королеву»? Или «Три толстяка»?

— Давай «толстяков», там дворцовые апартаменты.

Фильм «Три толстяка» по сказке Юрия Олеши на «Ленфильме» снимал Алексей Баталов с собой, родимым, в главной роли гимнаста Тибула. В павильоне, незаконно предоставленном дежурным Ефимычем, Эола и Марту встречали бутафорские интерьеры дворца, и, уже не преодолевая сопротивление и не сопротивляясь, истомленные долгими и бесконечными поцелуями, Эол и Марта бросились в широкую кровать наследника Тутти, застеленную кружевным постельным бельем, и в ней наконец стали любовниками. У Эола от сильного возбуждения в первый раз получилась стремительная короткометражка и лишь со второго — полноценный фильм. Он не удивился, что Арфа оказалась девственной, и был этим тронут. Конфузно, завтра будут гадать, как это белое постельное знамя превратилось в японский флаг, хоть и с очень маленьким красным солнышком. Да мало ли. Погадают и поменяют белье. Но нет, Марта уперлась: