Александр Сегень - Эолова Арфа

И так далее, слово за слово, стулом по столу.

Когда возвращались домой, Арфа говорила:

— А если уж честно, мне никогда этот Большой Каретный не нравился. Антисоветчики исподтишка. Если уж ты анти что-то, так выступай с открытым забралом, а не корми стукачей. Извини.

— Что «извини»? я что, стукач?

— Извини меня за это «извини». Ну, Ветерок, не дуйся. Слышишь? Дуй, но не дуйся.

И в такой обстановке полуразрыва с Большим Каретным они полетели во Францию получать пальму Каннского фестиваля. На ривьере царил рай, все цвело и пахло, в холодном еще море они плавали под веселые аплодисменты участников и просто зевак: браво, ле рюс! Председатель жюри им сразу не понравился: какой-то малоизвестный писатель, больше похожий на мафиози, с сигаретой в длинном мундштуке, зажатом в зубах, будто он хочет его перекусить, в толстом пальто, несмотря на теплынь, с наглым взглядом, который он не удосуживался подарить ни Зархи с его «Карениной», ни Незримову с его «Голодом», зато стелился перед Форманом с его дурацкой «Панёнкой», и Рождественский, представлявший в жюрях наш СССР, сразу сообщил Эолу:

— Они, бэ-бэ-лин, собираются этому че-че-че-ху дать, потому что у них в Чехословакии какая-то там Пэ-пэ-ражская весна.

Луи Маль тоже жюрикал, но этот хмуро признался, что на жюри давят со всех сторон и вообще непонятно, что происходит, по всей Франции забастовки, уровень жизни в стране самый высокий в мире, а народ бунтует, студенты совсем озверели, заразились китайской культурной революцией, бьют замшелых профессоров, играют в баррикадки, Париж вообще сошел с ума, в ночь сразу после открытия кинофестиваля там произошла чудовищная драка студентов с коровами.

— С кем?

— Так у нас называют полицейских.

Арфе дико понравилась фраза, написанная на одной стене в Каннах:

— Смотри, Ветерок, это значит: «Звонит будильник: первое унижение дня».

— Не смейтесь, мадам Марта, это один из лозунгов бунтующей шантрапы. Зазвонил будильник — надо идти на лекции, сдавать экзамены, а им лень. Вот и придумали благородный лозунг: унижение дня. Разбойники!

Попадались и другие надписи «шантрапы»: «Будьте реалистами: требуйте невозможного!», «Твое счастье купили, укради его!», «Запрещать запрещено!». В новостях сообщали о новых и новых стычках бунтующих студентов с полицией, а среди лидеров восставших мелькало имя того самого Кон-Бендита, рыжего наглеца, который в их прошлый приезд во Францию пророчествовал скорую революцию.

В Каннах все разделились на сторонников бунта и его противников. Фестиваль начался с показа фильма двадцатилетней давности — в память о Вивьен Ли, скончавшейся в прошлом году от туберкулеза. К этому времени всех главных создателей эпической ленты ветер унес в мир иной. первым погиб сценарист Сидни Ховард: работая на своей ферме, он попал под трактор и «Оскара» получил посмертно; писательницу Маргарет Митчелл сбила машина, когда она с мужем шла в кинотеатр; режиссера Виктора Флемминга и актера Кларка Гейбла скосил сердечный приступ; а Лесли Говард погиб в самолете, сбитом немцами в годы войны. На показе присутствовал только оператор Эрнест Хеллер, он то и дело плакал и едва не умер, когда один из членов жюри, Роман Полански, в середине фильма стал изображать рвотные движения и крикнул, что ему вредно так много сладкого. Известный скандалист несколько лет назад бежал из Польши, публично обвинял во всех грехах коммунистов, приветствовал парижские события и постоянно твердил: «Требуйте невозможного!» («Деманде лемпоссибль! Деманде лемпоссибль!»). О нем и его новой жене Шарон Тейт поговаривали, что они состоят в сатанинской секте, а очередной фильм беглого польского еврея консультирует создатель американской церкви сатаны Энтони Лавэй.

Как и ожидалось, формановская белиберда прошла на ура, хлопали стоя, не потому, что так уж понравилось, а потому, что в Чехословакии наметился отход от общего соцлагеря, и Полански обнимал Формана так, словно намеревался уйти к нему от своей новой жены. Форман подлил масла в огонь, смело заявив, что, если Пражскую весну задушат, он сразу спрячется за статуей Свободы.

— Какая-то бесовщина на всем фестивале царит, — сказал Незримов к исходу первой недели, когда публика освистала советско-венгерский фильм Миклоша Янчо «Звезды и солдаты» с сильным большевистским духом и участием множества наших актеров — Сережи Никоненко, Никиты Михалкова, Тани Конюховой, Веры Алентовой, Савелия Крамарова, Виктора Авдюшко, Глеба Стриженова.

— Точно, что бесовщина, иначе не скажешь, — согласилась Арфа, разделяя с мужем его тревоги.

Оба советских фильма, и «Голод», и «Анна Каренина», были поставлены на 20 мая, и трудно предсказать, как их воспримут. За три дня до показа в Каннах объявились сосед Незримова по Внукову Вася Лановой и его бывшая жена Татьяна Самойлова, которую здесь после «Летят журавли» носили на руках. «Анну Каренину» ждал триумф. Потомок богов понимал, что с Зархи, Толстым и Самойловой ему трудно тягаться, но все же тешил себя надеждой, тающей с каждым днем.

Лановой откровенно злился. Он ненавидел свою первую жену в той же мере, что и она его. Зархи, конечно, оказался извергом, заставив двух людей, пылающих друг к другу ненавистью, на съемках фильма пылать любовной страстью. Впрочем, это способствовало тому, что любовь Анны и Вронского получилась с оттенком раздражения, и особенно хороши оказались финальные сцены, когда между любовниками начался трагический разлад. Организаторы фестиваля пытались заставить Ланового и Самойлову вместе фотографироваться и давать пресс-конференции, но они яростно отбрыкивались, а Самойлова заявила:

— Нет уж, увольте, с меня хватило тошноты на съемках.

За день до показа Лановой сказал Незримову:

— Кругом такая антисоветская истерия, что, ей-богу, вернусь в Москву и попрошусь в партию. А тут еще Танька, змея, шипит, как ползучая стерва.

Они сидели рядом в зрительном зале в ожидании фильма «Люблю тебя, люблю тебя», и Незримов вдруг тягостно вздохнул:

— Неужели дадут Форману?!

На что Арфа рассердилась:

— Ёл, ты чё! Надо до последнего верить. Надо говорить: «Дадут мне, и только мне!» Эй, Ветерок! Je t’aime, je t’aime! Слышишь?

— Слышу. Я тоже же тэм.

— Не же, а жё... А это что за «но пасаран» такой?

На сцене зрительного зала вдруг появились Годар и Трюффо с поднятыми вверх сжатыми кулаками, стали выкрикивать лозунги.

— Долой фестиваль! В Париже льется кровь студентов! — торопливо переводила Арфа. — Не время для кино! Все в Париж! Все на баррикады!

— Бред какой-то! — фыркнул Лановой. — Я до сих пор не уяснил, что у них там, в Париже, Февральская или Великая Октябрьская? Наша, советская революция или какая?