Энна Аленник - Напоминание

В девяносто лет, если человек не совсем глупеет, он совсем умнеет. И я вам скажу зачем. Когда сидят спокойно — можно разглядеть. Когда трясутся нельзя разглядеть. Вот почему я не разглядел, что в коридоре сидит не женщина замужняя, сидит молодая девушка, родная сестра моей третьей жены. Вот почему не догадался, что жена ее переодела, прислала посмотреть, что со мной сделает Хирурик. Я узнал это, когда умерла третья жена и та девушка стала моей четвертой женой.

Это было потом, через два года. Она и сейчас моя живая жена, бабушка Атамурада, бабушка Майсары. Но вам надо знать, что не потом было, не сейчас. Вам надо знать, что было в ту минуту.

А в ту минуту я вижу: открывается дверь в коридор.

Спиной вперед выходит мулла в своем богатом халате.

Шея у него завязана белым, как хлопок. Мулла кланяется Хирурику, как Мухамеду, по-вашему — Магомету.

Кланяется и просит принять его барана.

«Какого? — спрашивает Хирурик и тоже выходит в коридор. — Живого барана или зажаренного?»

«Живого, — отвечает мулла. — Посмотрите, пожалуйста, он уже у вас во дворе».

«С большим удовольствием посмотрю», — говорит Хирурик, зовет с собой своего помощника, и они втроем выходят из дома.

Надо подождать в коридоре, моя очередь лечиться — так я думаю. Но не могу не посмотреть, выхожу.

Ай-яй, я сейчас своими глазами увижу, как мулла передает барана шайтану. И тот узбек, что сидел в коридоре, такой хитрый, как я, — тоже за кустом стоит, видит, что начинается.

А начинается так.

Мулла отвязывает барана от дерева и поворачивает к Хирурику задом, чтобы Хирурик увидел, какой большой у его барана курдюк.

Хирурик причмокивает, как богатый купец на базаре, показывает, что баран очень подходящий.

Тогда мулла передает веревку с бараном шайтану Хирурику. Шайтан держит веревку и радуется:

«Ай, рахмат! Ай, благодарю! Как хорошо вы придумали. Такого барана хватит семье на целую неделю».

«А какой вкусный будет из него плов», — нахваливает мулла.

«Но для плова рис нужен. Рис вы тоже принесли?»

«Извиняюсь, так болела шея, так болела голова — забыл. Сейчас, совсем скоро вам принесут рис».

«Сколько?» — спрашивает Хирурик.

«Большой мешок. Самый большой».

«Это хорошо. Я не знал, почтенный мулла, что вы такой добрый».

Мулла делается важный и отвечает:

«Наш пророк учит: тому, кто делает доброе дело, ты тоже делай доброе дело».

«Так-так, — говорит Хирурик. — Через два дома отсюда как раз живет человек, который делает доброе дело каждый день, с утра до вечера».

Мулла удивляется:

«Кто такой? Как же я не слышал, не видел?»

«Сейчас увидите. Мой помощник вас проводит. Вы передадите барана доброму, честному человеку и, надеюсь, не забудете прислать мешок рису».

Мулла делается гордый, как царь. Говорит так:

«Барана дарю вам. Рис принесут вам. Дальше — меня не касается».

Хирурик ему отвечает:

«Могу ли я принять подарок от почтенного муллы, который с минарета запрещает правоверным обращаться ко мне за помощью, а сам крадучись приходит ночью и помочь ему удается только сидя на нем верхом?»

Забыл, у того узбека или у меня, но у кого-то за кустом вырывается маленький смех.

Мулла начинает оглядываться туда-сюда.

«Не опасайтесь. Это засмеялся ваш баран», — успокаивает Хирурик и гладит барана. А баран на самом деле немножко хмекает.

За кустами хочет вырваться большой смех. Но один узбек крепко держит свой рот и другой крепко держит свой рот.

Мулла уговаривает:

«Господин Хирурик, вы мне хорошо помогли, вы можете красиво принять барана».

Хирурик отвечает:

«Красиво будет, если вы подарите его доброму человеку за добрые дела. Иначе — будет некрасиво. Иначе вам придется вести барана через весь Самарканд к себе домой и кто-нибудь это заметит».

Мулла прикладывает руки к своему сердцу:

«Уважаемый господин доктор, пусть баран переночует здесь. Утром его заберут. К обеду вам его принесут хорошо зажаренного, и еще котел плова».

Хирурик говорит строго:

«Здесь больница. Держать барана, даже если это баран самого муллы, на больничном дворе не полагается».

Мулла стоит, молчит и начинает радоваться:

«Как же я не догадался, что за добрый человек живет через два дома! Это — вы. А мне сказали, живете при больнице».

Хирурик объясняет:

«Правильно сказали. Я живу здесь. А там живет наша добрая санитарка. Басмачи убили ее мужа. У нее пятеро детей, и нечем их кормить».

Дальше начинается так.

Помощник Хирурика идет рядом с муллой по двору и ведет за веревку барана. Хирурик немножко провожает, говорит:

«Запомните, почтеннейший, вам завтра надо прийти на перевязку. Интересно, вы подниметесь на минарет запрещать правоверным ходить к шайтану до того или после того, как я вам сделаю перевязку?»

Мулла идет, молчит. А Хирурик почему-то поворачивается к нашим кустам, приглашает:

«Пожалуйста, в кабинет. Но ночью — это в последний раз. Больше по ночам принимать не будем. Прошу дать моему помощнику и мне в отпущенные аллахом часы для сна — спать. Об этом и вас прошу, почтенный мулла».

Мулла спешит к калитке и выходит так быстро, что баран еле за ним поспевает.

На этом дедушка прерывает рассказ. Переводчик встает и спрашивает:

— Мулла ушел, и я могу уйти?

— Иди, занимайся, — разрешает дедушка.

Атамурад прощается, передает привет Ленинграду, где дважды бывал, говорит о нем те слова, какие приятно слышать каждому ленинградцу, и уходит. Майсара уходит вместе с братом и уносит чайники.

Мы остаемся вдвоем. Дедушка выбирает персик и, угощая, напоминает:

— Я сказал: наша женщина далеко-о слышит, что мужчина говорит. Но пусть она лучше там слышит. Хочу говорить секрет.

Окрет был многословный. В точной передаче он занял бы неправомерно много страниц. Суть его в том, что Хирурик запомнился дедушке как человек опасный, потому что он все-таки немножко шайтан. Иначе откуда мог знать, что правоверные больные стоят за кустами?

Откуда мог знать, что надо делать человеку внутри живота, когда то, что внутри живота, никому не видно?..

И почему именно с той ночи дедушка, который и тогда уже был дедушкой, только с меньшим количеством детей и внуков, как-то сложнее начал относиться к почтенному служителю аллаха, как-то менее доверчиво, а затем с неполным доверием начал относиться и к самому грозному аллаху?

И только через сорок лет, когда приближалось девяностолетие дедушки и он впервые начал ощущать некие признаки приближения старости, он снова поверил в бога. Поверил потому, что на тот случай, если бог всетаки есть и страшен в гневе своем, лучше его не гневить.

Лучше не зарабатывать плохое место на том свете, а зарабатывать хорошее место.