Женя Золотов - Исповедь школьника

Все это были только мысли. Я, разумеется, не смог раскрыть рта.

Звонкий, как всегда, чуть-чуть застенчивый и сдержанный, но веселый и радостный Ленькин голос звучал, почти не делая пауз между фразами. Он спросил, хорошо ли я провел лето; как мои родители, что я собираюсь делать сегодня, и если определенных планов на вечер у меня нет, то, вот какое дело: его родители еще два дня назад купили билеты в кино на сегодня, на девятнадцать часов. Идет фильм Висконти «Смерть в Венеции», про какого-то композитора. Там еще есть один мальчик, юноша («Очень похож на тебя, Женька»), в общем, что-то интересное, все-таки Висконти — это круто, но у отца какие-то важные дела, он не может, а мама тоже не хочет, а жалко будет, если билеты пропадут, говорят, фильм интересный, а сегодня последний день. Короче, не хочу ли я сходить посмотреть? (Он всегда так сбивчиво болтал, когда стеснялся.) Я метнул взгляд на часы — полшестого. Пока он говорил, ко мне вернулся дар речи. Я уже мог ответить.

— Что ж, — сказал я вежливо и немногословно, — конечно, если нужно, я готов составить компанию. (Господи, что за слова, кошмар какой-то, падают, как кирпичи!) Скажи, во сколько и где тебя ждать. Если хочешь, я к тебе зайду!

Минут семь, подумалось мне, если бегом, у меня очень быстрые ноги. Кроме того, можно срезать через дворы.

— Нет, нет, я сейчас не дома. Я здесь у маминых знакомых. Мне нужно еще зайти домой, переодеться. Что ты, еще столько времени, успеем, это ведь в нашем кинотеатре! Давай, знаешь, где… Вот, где бульвар, ступеньки и фонтан, вот там. В полседьмого. Давай?

Я что-то такое ответил, что да, конечно, затем спохватился:

— Извини, пожалуйста, я почему-то забыл поздороваться. Здравствуй!

— Здравствуй, Женька! — слова потонули в смущенно оглушительном смехе.

— Спасибо за такое приглашение. Я тебя очень… благодарю.

— Тебе спасибо за компанию. Тогда до встречи?

— До свиданья! — В трубке уже звучали гудки.

Я еще раз беззвучным шепотом повторил «До свиданья», чуть касаясь губами желтого теплого микрофона, и повесил трубку.

И тут произошло нечто невообразимое: целый каскад, целая лавина звуков обрушилась на меня. Листья деревьев шуршали по стеклам, чтобы им открыли. Птицы, наверное, у них какой-то праздник, я не знаю, во всяком случае, со всего района слетелись к нам во двор. Внизу хлопали, хлопали, двери, грохотали грузовики, что-то упало со звоном; голос дворника: «Я говорил, держи, мать твою…» — Что же там упало? (Тридцать семь минут шестого). Наверное, снеговая лопата. Зимой я виделу него такую.

Оказывается, отец незаметно успел все перетаскать из машины. Какой я нехороший, надо было ему помочь! Почему он с лестницы меня не позвал? Я-то думал, он ждет внизу. Отец в это время захлопнул входную дверь и вошел на кухню с букетом цветом, за вазой. В левой руке он держал за ремешок мою белую левую сандалию, которую и подал мне. Я сидел на корточках перед холодильником и поглощал все, что можно было съесть не готовя, не открывая, не намазывая, короче, все то, что можно было есть на корточках перед открытым холодильником. Откуда вдруг такой волчий аппетит? Я взял сандалию, энергичными кивками и мычанием поблагодарил его, затем снял вторую такую же. Держа их за ремешки, как лягушек за лапки, хорошенько примерился и рассчитанным броском ловко зашвырнул в ка-лошницу в прихожей (одна чуть-чуть не вывалилась). Отец проводил их беспокойным взглядом. Когда полет завершился удачно, он удовлетворенно повернулся к шкафу, подбирая цветам подходящую вазу.

Не прожевав еще как следует последнего куска, с блюдом сверхурочного печенья в руке, я ринулся в ванную, стаскивая на ходу майку. В ванной я поставил блюдо на раковину (не должно промокнуть, если задернуть занавеску); включил сильную струю воды, пробуя рукой, подобрал нужную температуру, сбросил одежду на стул и, не снимая с руки часов, влез под душ. (Без семи шесть… Водонепроницаемые.) Я кружился под душем, брызгая во все стороны (все равно ванна была отгорожена голубой занавеской) и во все мальчишеское звонкое горло распевал «Барселону», которую прекрасно помнил наизусть, потому что у дедушки на даче был патефон, и он все время крутил старые довоенные пластинки, и это танго в том числе. Я плескался и пел:

Простые, искренние слова песни были мне сейчас особенно близки. Я пел, запуская руку за занавеску, в блюдо с печеньем. Часть слов тонула в неразборчивом мычании: надо было успеть прожевать сразу все, пока печенье не намокло в руке. Я пел, возможно, заменяя некоторые слова, в соответствии с моим особым случаем:

Пел я, отключая воду:

(Возможно в подлиннике вместо «плаща» стояла «мантилья», но юноши в Испании не носили мантильи — они носили плащи).

Я весь мокрый, сдвинул в сторону занавеску и с грохотом ступил на деревянный настил, на мохнатый резиновый коврик и победоносно повернулся к зеркалу. Высокий, худой, загорелый мальчик со слипшимися, отросшими за лето светлыми волосами, с которых по всему телу льются ручейки воды, с блестящим браслетом часов на руке. Здорово загорел. Когда после лета смотришься первый раз в зеркало в городской квартире, особенно заметно. Если волосы чуть-чуть подстричь, вот так, то будет лучше.

Жалко, сегодня уже не успел (восемь минут седьмого). Если подстричь вот так, несомненно, будет красивее. Лет семнадцать можно дать, если надеть темные очки. Я попробовал сделать холодное, жесткое лицо, повернувшись в полупрофиль, и напряг мышцы, согнув руки, как культурист. М-да, до Леньки мне далеко. Хоть я был хорошо сложен, но все равно, внушительности не хватает. Ну и что — и очень хорошо: зато я, например, мог медленно сделать «мостик» из положения стоя, или «шпагат», продольный и поперечный, и любое упражнение на гибкость, а уж по части бега и плавания мы точно друг другу не уступаем. Я смочил лицо отцовским одеколоном «Икс Эс» от Пако Рабанна и взялся за пластмассовую щетку для волос. Отец говорит, что это у нас наследственное, тонкая кость, поэтому такая фигура. Так что каждому свое.

Опоясав бедра широким махровым полотенцем, я вышел из ванной, и, шлепая мокрыми резиновыми тапочками по паркету, направился в свою комнату к шкафу, выбрать подходящий костюм. Повесив полотенце на открытую створку шкафа (и отражаясь сразу во всех вариантах в разных его полированных плоскостях, ослепительно перерезанных солнечными лучами), я взял чистые белые трусики, белые носки и крахмальную белую рубашку. После секундного колебания снял с вешалки свой самый лучший костюм от Армани: узкий, облегающий черный пиджак на восхитительно-прохладной, бледно-полосатой подкладке и идеально выглаженные белые брюки. (Затрудняюсь сказать, сколько стоили отцу мои костюмы, но все равно испытываю глубокое чувство благодарности). Необходим и галстук. Я выбрал вот этот, от Версачи: темно-синий с белыми полосками по диагонали. Элегантно, и вместе с тем выдержанно. (Знаете, как важны все эти подробности, когда готовишься к такой встрече, поэтому потерпите немножко).