Эдгар Доктороу - Билли Батгейт

Поэтому-то я и обнаружил себя однажды утром на крупе коня. Конь стремился в поля, а я держался за какие-то кожаные поводья, которые не казались мне достаточными для устойчивого сидения наверху. Я пытался вежливо пообщаться с этим зверем с огромной задницей, на котором восседал, но животное делало вид, что не понимает меня. Из неудачной попытки диалога я сделал вывод, что кони в массе своей глухи. Я говорил ему сбавить ход, а он переходил на легкий галоп, когда я пытался увеличить скорость, чтобы сравняться с ходом мисс Престон на ее сером, он останавливался и принимался щипать травку сочных лугов округи. Его круп был жуткой реальностью для меня, но ведь это был его круп. Я или наклонялся, прижавшись к шее коня, поэтому упасть не мог, а мисс Престон толковала мне сбоку, что я должен крепче сжимать колени и пятками надавливать на бока коня – разумеется советы были абсолютно правильными, но в данной ситуации для меня невыполнимыми – или сидел прямо, когда его шея внезапно опускалась вниз, голова полностью исчезала, а снизу раздавался довольный хруп. В такие минуты передо мной вставали необозримые просторы полей с единственным живым существом в поле зрения. Конь, на который меня усадили, был обыкновенным донельзя, с черной полосой между глаз и черным крупом, но по каким-то иным причинам он считался чемпионом. Я думал о жестокости мисс Престон, позволившей унизить меня простым конем. Как я сразу зауважал Джин Отри, которая не только легко и изящно сидела на коне, но еще и умудрялась петь – посмотрите фильмы с ее участием и сами увидите. А моим единственным утешением было то, что никто из банды не видел сей картины, и поэтому, когда мы вернули коней в конюшню и пошли пешком назад в город, я так полюбил ощущение твердой земли под ногами, что начал многословно благодарить Господа за то, что он оставил меня в живых и подарил еще один солнечный день жизни. Впрочем день уже был испорчен расстройством желудка и слабостью в членах.

Мы позавтракали в секретном кафе. Оно было пусто, женщина-хозяйка возилась на кухне, поэтому мы без обиняков могли говорить. Я радовался такой возможности. Вообще-то она не выказывала радости по поводу моего сидения наверху коня, а казалась серьезно подходила к процессу обучения верховой езде и даже сказала, что еще пара выездов и из меня выйдет неплохой жокей. Я согласился. На ней была легкая шелковая блузка с открытой шеей и это ее красило, поверх блузки был накинут голубой пиджак специально для езды верхом, на локтях – кожаные подлокотники, мы ели сваренные вкрутую яйца и тосты, отдыхали, выпили по чашке кофе и выкурили по сигарете. Потом она спросила меня о моей жизни, причем вопрос был очень серьезен и она глядела на меня так, будто этот вопрос интересовал ее в огромной степени. Слушала она меня так как никто другой. Впрочем точно также она слушала и мистера Шульца, но я не возражал. Ее внимание доставляло мне радость, я пользовался привилегией быть выслушанным ей с подъемом – мы становились друзьями, я просто не мог представить, что вместо нее мог быть кто-нибудь другой. Кафе идеально подходило для разговора, она – была идеальная слушательница и собеседница. Мы вместе завтракали и говорили, все естественно. Так же естественно позже, когда ситуация изменилась, я и повел себя по отношению к ней. Как всегда на отметку «пять»!

Я сказал ей, что мои корни в бандитской среде.

– Твой папа тоже бандит?

– Мой папа исчез очень давно. Я имел в виду место, где я вырос.

– А где ты вырос?

– Между Третьим Авеню и Авеню Батгейт, в Бронксе. На севере от Клэрмонт-авеню, оттуда же вышел и мистер Шульц.

– Никогда не бывала в Бронксе.

– Так я и думал, – сказал я, – Мы живем под крышей. Ванна – в кухне.

– Кто мы?

– Мама и я. Мама работает в прачечной. У нее длинные волосы. Она красивая женщина, вернее могла бы быть очень красивой, если бы следила за собой. Она чистюля и аккуратистка, не подумай. Но она слегка сумасшедшая. И зачем я тебе все это рассказываю? Об этом я никому никогда не говорил, мне почему-то неудобно говорить так о маме. Она добра ко мне и любит меня.

– Я догадываюсь.

– Но она не права. Ей наплевать как она выглядит, у ней нет друзей, она не любит покупать новые вещи, у нее нет даже мысли завести друга-мужчину. В общем, она не совсем обычна. Ей наплевать, что думают соседи. Она живет сама с собой. Поэтому у нее репутация тихопомешанной.

– Наверно у нее была тяжелая жизнь. Давно твой отец исчез?

– Я был совсем маленьким. Даже не помню его. Он был еврей, вот и все, что я о нем знаю.

– А твоя мама тоже еврейка?

– Нет. Она – ирландка, католичка. Ее зовут Мэри Бехан. Но она в церковь не ходит. Вернее ходит, но не в обычном понимании. С какими-то женщинами забирается на самый верх синагоги и сидит там, слушает. Вот так ей нравится.

– А фамилия у тебя конечно не Батгейт?

– А, ты запомнила?

– Да, когда записывали тебя в воскресную школу. Теперь понятно откуда она взялась!

Она улыбалась. Я подумал, что она имеет в виду мою фамилию, откуда я ее взял – от названия улицы, на которой жил, улицы – скопища фруктов всего мира, но она имела в виду не это. Она имела в виду привычку примыкать к другой церкви. Эта мысль заняла мою голову на минуту. Она пыталась не рассмеяться, чтобы не оскорбить меня, надеясь, что я не восприму очень серьезно ее шутку.

– Да, знаешь, мне как-то это и в голову не приходило, – сказал я, – То, что я иду по следам своих сумасшедших родителей.

Я рассмеялся, она следом за мной тоже. Мы смеялись, и я любил ее смех, такой мелодичный, как голос из-под толщи воды.

Потом, мы пошли по солнечной улице просто погулять и без всякой видимой причины свернули в другую сторону от отеля. Она сняла пиджак и повесила его к себе на плечо. Я глядел на наши отражения в стеклах магазинов, на которых краской было написано, что они сдаются. Наши отражения были черными, едва-едва проглядывали естественные краски. А сама улица полыхала жаром. Я чувствовал этим утром, что знаю, что Дрю Престон является сама собой, без мучительных размышлений направленных внутрь себя, без вызванных вином преувеличенных оценок ситуации, которая сложилась так, а не иначе, я чувствовал ее самою, под спрятанными под внешними оболочками красоты, ее внутреннюю красоту души и глядел на нее ту, внутреннюю, почти полностью забыв про нее физического человека. Еще я чувствовал, что понимаю ее так, как она понимает сама себя, так как она понимает себя в тисках обстоятельств, вызванных не ей самой. Другие члены банды раздражались ее видом, внешностью и манерами, для них она была существом с высшего света, снизошедшая до них, оборванцев, с благотворительной целью, но дело заключалось в другом, более опасном чувстве – ее душа оказалась в таком соседстве, что не могла иногда быть естественной. Думаю, что ее интерес ко мне был вызван именно этим обстоятельством, тем, что я, несмотря на все кажущиеся отличия, был ее братом-двойником и чувствовал себя в таком же окружении точно так же.