Ирина Маленко - Совьетика

С того злополучного дня ни одного вечера не проходило без того, чтобы дом наш не подвергся атаке камнями. Глубоко оскорбленный тем, что кто-то посмел ему делать замечания, подросток этот (его звали Робби, и он был сыном одинокой матери, причем такой, что с ней было тоже лучше не связываться) подговаривал ребятню поменьше колотить к нам в дверь по ночам с криками, залезать через забор, двигая по двору мусорные баки – короче, заниматься всеми излюбленными невинными шалостями североирландских «детей мирного процесса». Спасибо хоть, что не подожгли.

Делалось это обычно когда я работала в вечернюю смену и ничем на таком расстоянии помочь маме не могла. Мама звонила мне на мобильник в совершенной истерике – в тот самый момент, когда я пыталась ответить на какое-нибудь электронное письмо номер 1852 («Дайте мне два билета по безналичному расчету! Дайте мне! Дайте! Мне подождать? Я подожду…»). Она как будто даже и не понимала, что сама разбудила спящих собак – хотя я предупреждала ее не делать здесь ничего, не спросив предварительно у меня совета.

Жизнь в Северной Ирландии настолько отличается от привычной нам и настолько полна различных незримых нам правил и запретов, что «па вправо, па влево – считается побег, гобой открывает огонь без предупреждения». Что могла сделать, чтобы защитить ее, я, находясь за 30 с лишним миль с мышкой от компьютера в руках в качестве единственного оружия? Понятно что – позвонить своим местным друзьям из Шинн Фейн! Тем самым, с которыми она еще совсем недавно сама просила меня не общаться. И я звонила, и они – честь им и хвала – где бы они ни находились, вскакивали в машину (или посылали кого-то, кто мог это сделать) и ехали к нашему дому: прогонять хулиганье…

Пару раз «нападения» случались когда я была дома. Один раз я даже поймала Робби с поличным – когда он попытался пустой бутылкой расколотить наш фонарь над дверью. Буквально у меня под носом! Обращаться за помощью в североирландскую полицию среди моих здешних друзей вообще-то считалось моветоном (почти как на Ямайке: “Junior, you can’t talk to the police!” ), но тут уж я не выдержала и вызвала полицию. Полицай – здоровенный, под два метра протестант- приехал, записал мои показания, подробно меня допросил (очень интересно, какое отношение имеет к случившемуся где я работаю, и есть ли у меня машина?), пообещал разобраться и исчез. Через неделю он позвонил мне и сообщил, что он «поговорил с мальчиком и верит ему, что он этого не делал». Из чего автоматически напрашивался вывод, что я – лгунья…

Надо ли говорить, что мама мальчика была протестанткой? Здесь вообще все построено на этом – «я его знаю» почти всегда автоматически означает «я ему верю», а «я его не знаю» – соответственно нет…

Через некоторое время я встретила этого полицейского на автостанции, когда ждала последний белфастский автобус: я работала в тот день в ночную смену. Был холодный, мокрый и темный зимний вечер, когда он галантно поздоровался со мной, перекладывая тяжелый автомат с одного плеча на другое. И начал рассказывать мне (хотя я его не спрашивала) о своих суровых буднях, жалуясь на маленькую зарплату- с таким видом, будто это от меня зависело ее повысить. Мне было не очень-то уютно в его компании – особенно если учесть круг моего общения и то, как могло здесь быть воспринято, если бы, не дай бог, меня кто в его компании увидел. И я лихорадочно раздумывала, как бы его отшить.

– А автомат у Вас настоящий?- спросила я его с самым серьезным видом. Он напыжился от гордости и заверил, что конечно, да.

– Ой, а можно подержать? Я их так близко никогда не видела… – и я протянула было руку к стволу его оружия. Полицай в ужасе отпрыгнул, а тут как раз показался из-за поворота мой спасительный автобус.

– Ой, извините, мой автобус!- сказала я, сделав вид, что не заметила его реакции. – Ну, до свидания! Приятного Вам дежурства!

И он остался один на мокрой продуваемой насквозь всеми ветрами улице, а я поспешно захлопнула зонтик и вскочила в теплый и сухой автобусный салон…

…А на того мальчика мы все-таки нашли управу. Мама-протестантка – мамой, а отсутствующий папа его был католиком. Да и жил он в католическом по преимуществу квартале. И как только мне предоставилась первая возможность указать на нашего обидчика моему местному товарищу из ШФ, тот не стал откладывать дела в долгий ящик, а сразу же припустился бежать за ним. Бежать – потому, что как только Робби увидел меня в сопровождении шиннера, он моментально пустился наутек. Потому что знал: это тебе не полиция. Эти люди шутить не любят, и лапшу им на уши не понавешаешь.

Через пять минут мой товарищ-шиннер вернулся.

– Все, больше он вас беспокоить не будет.

– Что ты ему сказал? Ты, может, знаешь волшебное слово? – удивилась я. Потому что за эти 5 минут он даже не успел бы накостылять Робби по шее.

– Сказал, мы знаем, кто ты, знаем, где живешь. Знаем, где тебя найти, если будешь продолжать мешать жить спокойно этим людям. Все. Теперь все это прекратится, – сказал мне товарищ тоном, не допускающим сомнений. И еще раз Шинн Фейн так здорово напомнила мне наших тимуровцев и то, как они боролись с хулиганской бандой Квакина! – А если еще хоть раз… То сразу звони мне.

Но звонить больше не понадобилось. С того самого дня Робби действительно оставил нас в покое. Сейчас он уже большой. Служит пилотом в британской армии в Ираке…

А моя мама с тех пор зауважала ирландских республиканцев.

****

…Под Рождество мне пришлось стоять в очереди за хлебом. В самой что ни на есть разблагополучной Западной Европе. Да еще к тому же на улице. Потому что в булочную очередь не вмещалась. Почему очередь? Да потому что магазины закрывались на два дня….

Очереди бывают здесь не только под праздники. Практически каждый уикэнд (а особенно в конце месяца после зарплаты!) в ближайшем супермаркете народ хватает все «напомах». Полки заполнять там полагается во вторник утром, и поэтому с середины дня в воскресенье и весь понедельник магазин представляет собой печальное зрелище. Ну, а уж если идет распродажа и снижают цены – тут начинают хватать что нужно и что не нужно, только что полки из прилавков не вырывают! «Только вперед, а там разберемся!»

Нас, конечно, этим не удивишь. Когда у нас были такие цены, что большинство населения могло себе позволить хорошо питаться, и у нас такое было. Просто, оказывается, прилавки-то полны не там, где существует какое-то неисчерпаемое изобилие, а там, где на достаточно высоком для предотвращения полного опустошения магазина уровне поддерживаются цены!

И все-таки капиталистический потребитель отличается от потребителя советского коренным образом. Своим отношением к потребляемому. Кратко это можно выразить формулой «при социализме потребляют, чтобы жить. В «свободном мире» рынка – живут, чтобы потреблять». И остальные жизненные позиции здесь тоже берут начало именно в этой отправной точке. Советский человек, например, не понимает, как это отмечание праздника или поездка на отдых в отпуске могут человека «стрессировать». Ведь и тому, и другому только радоваться можно! Даже если где-то придется и в очереди постоять- что ж, дело житейское. Но ведь нормальному советскому человеку не было нужды пускать пыль в глаза соседям, сослуживцам и одноклассникам его детей….