Ирина Маленко - Совьетика

О ребенке на самом деле никто не думает – хотя на словах и провозглашается, что его интересы – превыше всего. Если бы действительно думали о нем, то поняли бы, что это единственная сфера, в которой женщины и мужчины от природы «не равны» и равными никогда быть не могут – потому что они разные. И в отношении ребенка у них разные функции. Тут я двумя руками готова подписаться под словами полковника Каддафи – тем, что он пишет о женщинах в своей «Зеленой Книге». Для этого не надо быть мусульманином – для этого достаточно просто голову иметь на плечах, а не сосновую шишку. Запад же отнял у женщины одну-единственную привилегию, которая была у нее по здешней жизни – причем данную ей самой природой. Право спокойно растить своих детей. Without harassment как здесь модно говорить. Насильно зачастую заставляя отдавать ребенка в определенные дни недели фактически любому отцу – даже с неустоявшейся психикой (но не больному официально), даже стремящемуся только к тому, чтобы отомстить любой ценой бывшей жене, пусть ценой жизни ребенка и своей собственной жизни. И потому в западных газетах мы читаем чуть ли не ежедневно об отцах, которые убивают своих детей и кончают жизнь самоубийством (ну, последнее, правда, не всегда!) во время таких свиданий. Причем нам предлагается еще чуть ли не пожалеть этих махровых эгоистов! Ах, он якобы ребенка так любил, что не мог с ним расстаться! Если бы он любил его, он бы никогда не поднял на него руку.

Если я чувствую, что моему ребенку грозит опасность, то никто – никакой суд на свете -- не сможет заставить меня этой опасности ребенка подвергнуть, только для того, чтобы «удовлетворить права другой стороны». Даже под угрозой тюремного заключения. Потому что ребенок – это не вещь, не «совместно нажитое имущество», это маленький беззащитный человечек.

Но суду нет до этого дела. Нет дела до его беззащитности. Капиталистический суд рассматривает ребенка именно в качестве нажитого имущества, которое надо поделить «по справедливости». Для такого суда главное – соблюдать букву закона и те самые пресловутые «равные права». А в результате лишенным всех прав оказывается-то как раз именно малыш… Скольких детей тут я знаю, которые обливаются горькими слезами каждый раз, когда наступает день , когда их положено «передать другой стороне по графику»! (Я, конечно, не утверждаю, что все отцы никуда не годятся; но защиты от таких Отелло, как Сонни, здешний суд ни ребенку, ни матери не дает, а таких мстительных папаш ого-го сколько, причем среди людей всех национальностей! Для них главное не ребенок и даже не видеть ребенка регулярно, а «поставить на место» посмевшую уйти от них бывшую жену).

И потому я не испытываю ничего, кроме гадливости, к папашам из организации «Отцы за правосудие», лазающим по крышам и столбам переодетыми под Супермена и прочих американских идиотов. Уже само их неадекватное это поведение определенно свидетельствует, что такие папаши опасны для ребенка. Они зациклены только на своих собственных правах, на права и нужды последнего им глубоко наплевать. А ведь для ребенка главное – спокойствие и чувство защищенности…

Когда Сонни со своим адвокатом появился в тот день в суде, я чуть было не улыбнулась комичности ситуации: он со своим голландским адвокатом-блондинкой и я – со своим, темнокожей суринамкой. В другое время я, наверное, даже бы улыбнулась, но только не сейчас.

Я впервые увидела Сонни с того злополучного дня. Он не смотрел на меня, и лицо у него было холодное. За все время заседания мы не перекинулись ни словом. Но у меня даже никакой злобы в душе не было – одна только боль.Сонни, Сонни, что же ты наделал, какую ты кашу заварил… Я сидела, выслушивала выдвигаемые в мой адрес обвинения («у нее подгорела рисовая каша на плите, потому что она ее забыла снять, и я поэтому считаю, что оставлять ребенка с ней небезопасно») – без эмоций, в общем-то, выслушивала, потому что я уже знала обо всех них заранее – и ждала, когда мой адвокат встанет и произнесет в мою защиту пламенную речь. Ведь в разговорах со мной она была полна благородного негодования и именно такие речи произносила. Но тут она словно язык проглотила: только сказала, что приобщила к досье все документы, показывавшие, как плохо Сонни со мной обращался, а на вопрос судьи «У вас есть еще что сказать?» сказала лишь одну фразу:

– Мефрау всегда ухаживала за ребенком сама.

И все.

Честно говоря, я была немного разочарована. Но общей картины дела ее выступление, по-моему, все-таки не меняло.

Судья, естественно, сказал, что ему надо подумать, и что он сообщит нам свое решение. И мы покинули зал.

Я не могла после этого сидеть на месте спокойно. Маялась в Амстердаме у Катарины: она была днем на работе, а мне надо было постоянно с кем-нибудь говорить… Живая душа мне рядом была нужна.

А тут еще подходила защита диплома! Не знаю, как я смогла это сделать, но я дописала его вовремя и даже защитила на «восьмерку» (в Голландии 10-балльная система, причем 6 – это вроде нашей «тройки», а 9 и 10 ставятся очень редко. 8 – это вроде четверки с плюсом. И средний балл у меня, к слову, оказался выше, чем у голландского наследного принца Виллема-Александера!)

После этого я уехала на несколько дней к Адинде и Хендрику в Твенте. У них было тихо, спокойно. Так спокойно, что даже когда я хотела показать им на видео свой любимый фильм о Майкле Коллинзе, им он показался чересчур жестоким. Не люди, а просто голуби мира! Таких сейчас уже не осталось.

Телефонный звонок моего адвоката застал меня там, у них, солнечным летним утром, когда, казалось бы, надо жиь и радоваться.

– Ну, Евгения, приготовьтесь, зачитываю Вам решение суда, – сказала она в трубку каким-то излишне официальным голосом. Но я тогда еще не научилась по тону людей определять, что именно они собираются сказать.

Мне хотелось только одного – чтобы все это побыстрее кончилось. Чтобы Лиза снова была со мной. Я бы, наверное, гладила ее и целовала целый день напролет и не отпускала бы от себя ни на шаг. И непременно увезла бы далеко-далеко, туда, где никто, никакая сила нас больше не разлучит. Конечно, я не призналась бы в этом никому, даже своему адвокату, но если раньше я искренне хотела, чтобы Сонни и Лиза виделись после нашего с ним развода как можно чаще, то теперь я просто-напросто боялась его. Боялась за нее.

По мере того, как она читала, и я старалась вникнуть в юридический жаргон, сердце мое словно все крепче и крепче сжимала чья-то холодная рука.

Судья решил, что дело слишком сложное, и что надо подключить к нему Совет по охране детей (это голландский орган опеки), который и должен будет решить, кто из нас более пригодный для Лизы родитель. Проще говоря, он не захотел брать на себя ответственность за принятие решения и свалил его на плечи других. Но для меня главным было не это, а то, что было написано дальше – «в период пока Совет будет выносить свое решение, ситуацию оставить такой, как она есть на сегодня, оставив ребенка с отцом». Иными словами, might is right, у кого сила, тот и прав, и если бы я увезла и спрятала ее от Сонни первой, то она осталась бы со мной, а суд бы только это подтвердил. И неважно, что маленькая девочка где-то там плачет по ночам в подушку и зовет маму…