Ирина Маленко - Совьетика

Я попыталась представить, как бы повела себя я, если бы Лиза жила с отцом и с его родными в Голландии, а я бы приезжала ее навестить. Да я не отошла бы от нее ни на секунду, все 5 дней! Какие там магазины!

После того, как Сонни с родителями уехали, он продолжал мне время от времени названивать. О Лизе он во время таких разговоров спрашивал мало (я бы даже сказала, до обидного мало!) – говорил в основном о себе, что у него где болит (он давно уже страдает радикулитом), что нового на работе, и т.п. Потом неожиданно сказал, что хочет скоро вернуться с семьей на Кюрасао. Я за них порадовалась. А потом он вдруг неожиданно сказал:

– Хочешь, я и тебе помогу найти там у нас работу? Переедешь к нам с Лизой…

Я раскрыла рот в беззвучном изумлении. Неужели он все еще не оставил как-то высказанной им мне в ходе развода мысли: «Мы разведемся, но я все равно иногда к тебе буду заходить»? Может, поэтому я и уехала в другую страну!

Нет уж, Сонни, умерла так умерла!

Это было для меня слишком. И я решила сказать ему всю правду:

– Спасибо, конечно, Сонни, но я не могу так вот просто срываться с места. У меня теперь есть еще дети, и…

Он не дал мне договорить.

– Этого следовало от тебя ожидать, – бросил он резко, почти как Ипполит Наденьке в «Иронии судьбы» – Это совершенно в твоем духе.

Хотя у самого уже тоже рос в новой семье сын.

Сонни повесил трубку и с тех пор прекратил все контакты со мной. Даже не присылает Лизе открыток на день рождения. Правда, сеньор Артуро и Луиза это все еще с удовольствием делают.

Визит Сонни, думала я тогда, и был тем девятым валом, после которого жизнь должна была стать хоть чуточку легче.

Но я ошиблась -девятый вал того года был еще впереди. И уже не за горами.Он обрушился на мой и без того уже достаточно потрепанный бурей берег с приездом в Ирландию мамы…

***

…Я проснулась от тупой боли в груди. Во сне я задыхалась.

Самое главное, что я не могла даже восстановить в памяти приснившийся мне сон в деталях: все, что я помнила, – это слова. Острые и ядовитые, как змеиные зубы, они впивались в мое сознание, и от них не было защиты, как ни старалась я спрятать голову в подушку и закрыть уши.

Боль не утихала, а усиливалась, а воздуха становилось все меньше и меньше – с каждым новым оскорбительным словом, отпечатавшимся в моем сознании. Мне вспомнилось, как

называла такое чувство моя бабушка: если я в детстве обижала её, бабуля

говорила, что на сердце у неё "повис камень", и маленькая я после этого изо

всех сил старалась тот камень с бабушкиного сердца скинуть: ходила с

игрушечным ведерком за водой, помогала бабуле полоть грядки, мыть посуду.

И поминутно спрашивала: "Ну как, бабушка, камень уже стал легче?"

Вот только меня никто сейчас об этом не спросит, – и у меня не было на

этот счёт иллюзий… Засыпать ещё раз я боялась :каждый раз, когда я забывалась сном, змеиные зубы ядовитых слов впивались в неё с новой силой; от них не было спасения ни днём, ни даже ночью…

Кошмарные сны, постепенно отпускавшие меня за последний год, вернулись, как это ни

странно, с приездом мамы.Хотя, казалось бы, этому можно было только радоваться -далеко не все наши соотечественницы, живущие за границей, имеют рядом самого близкого человека. Именно таким человеком- самым близким – была для меня мама все эти годы. Приехала она ко мне опять в октябре. Я не стала пока говорить ей о переменах в своей жизни – и правильно сделала. Но и без этого с мамой творилось что-то непонятное. Я с трудом узнавала ее.

Я попыталась определить в своей памяти момент, когда в маме начались перемены,- и не смогла. Наверно, с тех пор, как перемены начались в маминой жизни – и в жизни нас всех ? Я вспомнила, какой была мама, когда я росла, как я гордилась своей мамой практически всю жизнь, – и мне стало горько…

Начальник большого отдела на крупном заводе, моя мама была не только умной и

сильной женщиной, но и первой в городе красавицей. Я, пожалуй, до

самого последнего момента считала, что нет такой проблемы, которая была бы

маме не по плечу. И тем труднее мне было сейчас понять, что с ней творилось.

Недавно мама вышла на пенсию, хотя была ещё достаточно молодой. Честно говоря, она, наверное, поступила правильно: ибо слишком больно было смотреть и не иметь никакого влияния на то, как распродается по кусочкам родной завод, как останавливается производство, как цеха, совсем ещё недавно выпускавшие продукцию, превращаются в склады, и как радуется этому новое заводское руководство, похожее по своему умственному уровню на стрекозу из басни Крылова: " Счастье-то какое привалило, можно ничего не делать, а денежки идут!" – как откровенно-наивно говаривал новый директор,

до которого ну никак не доходило, что завтра ему скажут: "Ты все пела? Это

дело… Так пойди же попляши!".

Я вспомнила одну из горячих дискуссий дома, между мамой и моим «новорусским» брательником Гришей, высокомерно презиравшим "инженеришек" и "работяг", которые "не умеют делать деньги".

– Если бы не мы, вас бы сейчас искать негде было! Вы вот уже второй десяток лет

прожираете то, что мы создали – а сами не создаете ничего!- отбрила его

мама, и я была с ней совершенно согласна.

Однако с недавних пор мне стали бросаться в глаза нерациональные противоречия

в мамином поведении, а сама мама становилась все менее и менее узнаваемой -

вплоть до того, что я все чаще стала её просто бояться.

С одной стороны, в молодые годы мама любила французские духи, Алeна Делона

и охотно слушала по вечерам "Голос Америки", "Немецкую волну" и BBC- и в

партию вступила, по её собственному признанию, в значительной мере для того, чтобы стать начальником. С другой – сегодня она считала все не только советское, но

даже и сегодняшнее российское (несмотря на то, что тут же говорила, что

власть у нас в стране находится в руках паразитов и сволочей!)

безупречным, а всех западных людей- без исключений – законченными идиотами.

С тех пор, как она поселилась со мной, я постепенно начала опасаться

выходить с ней на улицу: мама разговаривала сама с собой, передразнивала

совершенно незнакомых ей людей в магазинах, говоривших на непонятном ей

языке (учить который она наотрез отказывалась, заявляя тут же, что ей не о

чем разговаривать "со здешними дебилами") – и даже, к великому моему стыду,

соседских собак.

– Гав-гав-гав!- громко бросала эта почти 60-летняя солидная

с виду, до сих пор ещё красивая женщина, проходя мимо соседского забора, в

ответ на доносящийся оттуда лай…

С одной стороны, здесь она называла местных жителей "питекантропами" и

"ленивыми аборигенами", не в пример таким умным, трудолюбивым и образованным