Ирина Маленко - Совьетика

– Мне самое главное – уметь письма от Светланы разбирать! – застенчиво говорила она. Светлана была московской коллегой Хендрика – учительницей музыки и руководительницей хора.

Адинда была сама деликатность.

– Хендрик, – иногда говорила она, – может быть, нам с тобой стоит подумать над тем, чтобы освоить компьютеры и интернет?

– В нашей следующей жизни, Ади, -посмеивался он.

О «следующей жизни» они, в связи с возрастом, задумывались все чаще. И хотя в их деревне был роскошно оборудованный дом престарелых, в котором они хорошо всех знали, ни Адинда, ни Хендрик не хотели дожить до того, чтобы беспомощно лежать в постели и ждать, пока тебя помоет и даст тебе покушать совершенно чужой человек – профессионал.

– Мы попросили у нашего врача прописать нам что-нибудь на этот случай… чтобы долго не мучиться, – застенчиво рассказывала Ади, – Но он отказался: я, говорит, католик, я по принципиальным соображениям не могу. Тогда мы поехали через границу в Германию, объяснили тамошнему доктору в чем дело, и он сразу выписал нам все, что нужно. Как это говорят по-русски: кто ищет, тот всегда найдет? Так что теперь мы спокойны….

И сейчас, много лет спустя, я с большим теплом вспоминаю эту пару…

… Наступило мое второе лето в Нидерландах. Я уже неплохо могла изъясняться по-голландски, а при чтении понимала практически все. Могла бы говорить и еще лучше, если бы голландцы только дали мне шанс. У них была очень неприятная привычка: отвечать исключительно на английском, как только они услышат, что к ним обращаются на голландском с акцентом. Поэтому мне теперь смешно, когда я слышу, как они возмущаются, что аллохтоны не хотят интегрироваться. Не поздновато ли спохватились?

Курсы кончались, пора было решать, чем заниматься дальше. Я успешно сдала выпускные экзамены и попрощалась с Шурочкой. Шурочка намеревалась переехать вместе с мужем в Лимбург и учиться там на переводчицу (интересно, как это ей удастся при таком русском письменном?). Я решила тоже получить лингвистическое образование, только более глубокое, чем Шурочка: я намеревалась сдать вступительный тест по голландскому в один из университетов (это требовалось от иностранцев). Привлекло меня в нем то, что там можно было кроме славянских языков изучить литовский, латышский и даже грузинский. Такого я в то время не видела даже в Москве!

И опять меня охватили радужные мечты… В то время голландские газеты продолжали петь дифирамбы перестройке. У меня уже давно не было насчет нее иллюзий. Но я возгорелась недолговечной – и эгоистичной!- надеждой на то, что по крайней мере, будет много работы для знающих русский язык… И другие языки народов СССР. Удивительно, но, несмотря на все теоретические знания о том, что представляет из себя капитализм – и даже собственный еще ограниченный, но уже весьма негативный опыт – где-то в глубине души я продолжала верить в то, что развитие экономических и других отношений между нашими странами пойдет на пользу обеим сторонам. Наша страна казалась тогда еще социалистической – и во всяком случае, была достаточно сильной, чтобы такое сотрудничетсво развивалась не на односторонне-западных условиях…. Это было похоже на анекдот, в котором рабочие уверены, что водка не подорожает, потому что «академик Сахаров не допустит». Мало кто еще понимал тогда в полном объеме, насколько наши реформатиры были схожи с лисами в курятнике….

Глубокий стыд вызвала у меня программа, показанная той зимой по голландскому телевидению: она называлась «Благотворительная акция «Помогите русским пережить зиму!»

Что? Разве на дворе война? Да даже и в войну: много мы побирались и просили помощи??

Куда пошли 20 миллионов гульденов, собранные в ходе той акции пожертвованные голландцами, разжалобленными шокирующими картинками вроде сиамских близнецов Маши и Даши, одному господу богу и господину Горбачеву известно. Подозреваю, что они стал стартовым капиталом кого-то из нынешней «элиты». Во всяком случае, Машам с Дашами, может быть, в лучшем случае дали по бутылке…

Я не могла понять, что же дома на самом деле все-таки происходит. Голландские газеты рисовали радужные картинки и жалели бедняжку Горбачева, которому мешают проводить прогрессивные реформы не только всякие нехорошие консерваторы, но и несознательные демонстранты, которые выходят на улицы, так что ему приходится их то там, то здесь расстреливать. С родными пообщаться удавалось редко: телефона у них дома не было, а звонить маме на работу из-за границы было как-то… По письмам тоже мало можно было понять. «У нас тут такое творится!»- писал мой бывший учитель амхарского языка.- «Хаос полнейший. Все, кто могут, пытаются уехать!» Для того, чтобы правильно понять это «все кто могут»: учитель был из московской интеллигентской семьи…

…Зимой умер мой дедушка. Очень странно: в тот день мы с Сонни ездили в кино, я сидела, как обычно, на багажнике его велосипеда, когда у меня упала из уха на землю клипса. Сонни остановился, я подхватила ее с земли: из нее выпал блестящий камешек. Расстроенная, я бросила клипсу и камешек в сумку: дома приклею. Велико же было мое удивление тогда, когда после сеанса мы вернулись домой, я открыла сумку, достала клипсу и обнаружила, что камешек – на своем месте, как будто оттуда и не выпадал! Мне даже стало страшно: такого я еще никогда не видела! А через 3 недели пришло письмо, и я узнала, что как раз в тот день, когда это произошло, умер дедуля. Может быть, это было его последним со мной прощанием… Это была первая потеря в моей семье, и я еще долго мучилась, что не попрощалась с ним, когда уезжала в Голландию: он спал, и я не захотела его будить…

…Итак, настало лето, занятия кончились, а до экзамена в университет оставался еще месяц… Разрешение на работу было – не было только работы. Никакой вообще, даже временной! Если тебе удавалось наняться на день-другой на фабрику, где делали салаты в баночках, это было страшным везением. Для того, чтобы найти работу, надо было из Энсхеде уезжать. Но ведь Сонни продолжал свою здесь учебу! Мы решили, во всяком случае, поехать на лето к его родным в Тилбург, на юг Нидерландов, куда к тому времени уже переселился сеньор Артуро. Он снимал комнату у Сонниного двоюродного брата Харольда – очкастого, умного парня, большого Сонниного друга. Там летнюю работу найти можно было нам обоим.

Тилбург в туристических проспектах именуется не иначе как “moderne industrie stad” Только туристов там почти не бывает. Особых исторических достопримечательностей в нем, как и в Энсхеде, не наблюдается, но общая атмосфера как-то веселее. Возможно, потому, что брабантцы в подавляющем большинстве католических корней – по культуре ближе к фламандцам, чем неторопливые замкнутые протестантские твентцы.