Ирина Маленко - Совьетика

Соседи сбоку были марокканцы. Они жили над аркой, ведущей к гаражу и складу, раскинувшимися за нашим домом. Соседи были тихие, приятные. Периодически их дети выбрасывали в наш сад свои старые школьные тетрадки. Хорошо, что не памперсы. (К тому моменту, когда наши с Сонни отношения дошли до точки кипения, у марокканских соседей ночью обрушилась наружная стена вместе с лестницей, и им срочно дали новую квартиру, а стену наскоро заколотили фанерой. Дом доживал свои последние дни….). Художница сверху, с которой мы делили входную дверь, Каролина, была очень маленькая и худенькая девушка-голландка с большим тяжеловесным старомодным велосипедом. Несмотря на хрупкость, она поднимала страшный шум у нас над головами, когда ходила по своей комнате – такими скрипящими в доме были полы. С другой стороны у нас за стенкой был кофе-шоп. Что такое голландский кофе-шоп, вы, наверно, слышали. Правильно, место где разрешается торговать «мягкими» наркотиками. Хозяин, тоже марокканец, был очень вежливым, а сам кофе-шоп – очень спокойным, хотя клиентов у него было полно: машины к нему вечером не успевали приезжать и отъезжать. Единственный, кто мешал нам жить спокойно, был голландский сосед через дом: всю неделю его не было слышно, зато в субботу глубокой ночью, часам к 4, у него начинала греметь рок-музыка – да так, что у нас стены сотрясались. Сонни только натягивал на голову одеяло и молчал. В полицию в таких случаях всегда звонила я…

….Наступила еще одна весна. «Пришла весна, чирик-чик-чик…»

Стало немножко веселее на душе, меньше стали счета за газ. Что касается платы за жилье, то мадам Попеску регулярно раз в месяц приходила за своей почтой и за деньгами. У нее был ключ от наружней двери. Мы свыклись с мыслью, что нет ничего необычного в том, что румынской иммигрантке принадлежит какая-то развалюха в старой части Роттердама, которая досталась ей от бабушки: мало ли, может, бабушка эмигрировала в Голландию еще после Второй мировой, а потом только перевезла своих родственников…

В марте Сонни уехал на Кюрасао – проходить стажировку по специальности. Он не был дома уже несколько лет и с нетерпением готовился к этой поездке. Жаль, конечно, нам было расставаться, но я обещала приехать к нему на все лето, когда у меня начнутся каникулы. После того, как я снова стала студенткой, я сначала перешла в своем «МакДональдсе» в Тилбурге на пол-ставки (менеджер был не очень доволен потерей фулл- тиме хорошего работника, но возражать не стал), а потом, когда мы переехали в Роттердам, перешла – тоже на полставки – в «МакДональдс» местный, где хостом работал уже знакомый нам Эйдан. Работала я по средам и по воскресеньям и откладывала заработанное на предстоящую поездку.

Тилбург был далеко не худшим местом, где мне довелось работать. На мое новое место работы – возле стадиона “Фейеноорд” – в дни футбольных матчей приходилось пробираться под защитой конной полиции.

Если наш тилбургский менеджер-индонезиец в трудные минуты засучивал рукава и с песнями и прибаутками присоединялся к нам на кухне, то от роттердамских менеджеров этого ожидать не приходилось. Зато здесь было много больше иностранцев, и я сразу с ними сдружилась – с греками, марокканцами, турками, антильцами и суринамцами.Менеджеры здесь считали каждый кусок, который мы сьедали. Один раз я даже не выдержала и ответила на замечание одного из них: «Я заплатила за то, что ем!».

Они запрещали нам обычно уносить еду домой даже после закрытия ресторана, когда она все равно выбрасывалась (среди нас были такие, у кого дома было по 5-6 детей, и родителям было не до выбора, что есть самим ). Иногда, когда их выбрасывали у нас перед носом, упитанный маменькин сынок (или дочка), работающий исключительно на собственные мелкие карманные рацходы, весело провозглашал на всю кухню, опрокидывая полный подноц в мусорный бак: “Это – для Эфиопии! Это – для Зимбабве!”.

Через какое-то время у некоторых из нас начали исчезать вещи. У одного аллохтонного коллеги исчез новенький велосипед из закрытого двора ресторана. Взамен администрация подарила ему с извинениями дешевенькие часы. А еще через несколько месяцев вор неожиданно обнаружился. Весьма ЬнеортодоксальнымЬ методом: анонимно заявившиеся под видом клиентов гости из головного офиса корпорации подбросили нам кошелек. Нашедший его «аллохтон» -полотер честно отнес его менеджеру. Через некоторое время хозяин заявился за кошельком, но менеджер заявил ему, что никакого кошелька мы не находили. Кошелек был спрятан им в сейфе. В нем было всего около 200 гульденов. Мелочь, по сравнению с его зарплатой. Вору предложили подать заявление об уходе добровольно.

Через полгода я встретила его в аэропорту, где он руководил – опять-таки «каким-то аллохтоном», поучая его, как надо работать! – в очередном заведении общепита. Даю голову на отсечение, что если бы вор был не голландцем-блондином, эта скандальная история обошла бы сразу же все газеты, с точным указанием на географическое положение страны, откуда были родом его предки.

…Сонни уехал, и мы с сеньором Артуро остались одни. Мы хорошо уживались, по очереди готовили обед и беседовали о политике по вечерам. В отличие от Сонни, его не раздражала моя привычка вслух комментировать новости. Я привыкла к этому дома с детства, мы все так вечером смотрели программу «Время» – ведя своего рода диалог с происходящим на экране. Сонни это приводило в бешенство, а сеньора Артуро – нет. Периодически Сонни звонил, иногда даже ночью (из-за разницы во времени) и очень обижался, если я говорила: «Ты знаешь, который у нас сейчас час?». В сфере чувств Сонни был максималистом: по его мнению, любящий человек был бы так рад звонку, что такого вопроса бы не задал. Но я только что вернулась из вечерней смены в «МакДональдсе», а утром у меня был экзамен…

…Через несколько недель после Сонниного отъезда в нашу дверь постучал незнакомый приличного вида голландский господин и попросил мадам Попеску.

– А она здесь больше не живет! – сказала я.

– Вот интересно… – сказал он,- А жилье за собой оставила, причем вот уже 3 месяца за него не платит. А Вы, простите, кто будете?

Сердце у меня оборвалось и ушло в пятки.

Что-то скрывать не было смысла, и я честно поведала ему, кто мы и как мы здесь оказались. Господин был глубоко возмущен – нет, не нами, а мадам Попеску. Оказалось, что жилье это принадлежит одной из роттердамских жилищных корпораций, у которого мадам Попеску его снимает. Только вот уже несколько месяцев не платила, и поэтому он пришел выяснить в чем дело.

– Простите меня за нескромный вопрос, вы сколько ей платите?

Я сказала. Господин схватился за сердце.

– Вы знаете, сколько эта квартира на самом деле стоит?