Такэо Арисима - Женщина

Вдруг она увидела перед собой живого Курати, в темно-коричневом плаще, с фонарем в руке.

– Что с вами? Вы здесь в такой поздний час. Что это нашло сегодня на людей… Ока-сан, смотрите, еще одна полуночница, – проговорил Курати, обращаясь к кому-то, шедшему сзади. Спутником Курати оказался бледный от волнения, робкий и застенчивый юноша аристократического вида, тот самый, которого Йоко видела в столовой.

Глаза Йоко были открыты, но она все еще грезила наяву. В тот самый момент, как подошел Курати, Йоко снова услыхала шум волн, только музыка в них уже не звучала – они просто с диким ревом обрушивались на судно. Йоко все еще не отдавала себе отчета в происходящем. Что это – сон или явь? Пожалуй, только что пережитое ею фантастическое приключение души скорее походило на явь, нежели багровое от сакэ лицо ревизора, казавшееся Йоко фантомом, страшным и в то же время неодолимо манящим.

– Я выпил лишнего, да к тому же долго просидел за делами. Спать не хотелось, вот и решил выйти на палубу поразмяться, а заодно проверить, все ли в порядке. Смотрю – Ока-сан… – Курати снова оглянулся. – Стоит на холоде, перегнулся через поручни и глядит в море. Я забрал его, чтобы отвести в каюту, и тут наткнулся на вас. Вот любопытная публика! И какой интерес смотреть на море?.. Вам не холодно? Смотрите, шаль сползла.

Слушая Курати, Йоко думала о том, что провинциальный выговор и хриплый голос хорошо сочетаются с его внешностью и характером. Окончательно стряхнув с себя дремоту, Йоко коротко ответила:

– Нет, не холодно.

Оглядев ее с обычной бесцеремонностью, Курати продолжал:

– Хлопот с этой молодежью не оберешься… Ну, пошли!

Он оглушительно расхохотался. Что-то дьявольское почудилось ей в этом смехе, прозвучавшем на фоне неистового рева волн. «Молодежь!» – это было сказано с насмешливой снисходительностью, но, словно признавая за Курати право говорить так, Йоко и не подумала ответить ему насмешкой. Она подобрала шаль и хотела послушно последовать за ним, однако ноги одеревенели и не двигались с места, будто притянутые магнитом. Йоко попыталась сделать шаг, но резкая боль пронизала онемевшее от холода колено, она невольно подалась всем телом вперед и с трудом удержалась на ногах.

– Подождите же! – проговорила она беспомощно. Ока, который шел следом за ревизором, тотчас обернулся.

– Позвольте опереться на вашу руку. Я понимаю, это очень нескромно, мы ведь только познакомились… Но что-то у меня с ногами, не знаю, застыли, наверно. – Йоко поморщилась.

Ока несколько мгновений стоял в нерешительности – эти простые слова остановили его, словно неожиданный удар кулаком в грудь. Наконец он молча приблизился. Еще не коснувшись его, Йоко знала, что он дрожит всем своим тонким, почти как у нее, стройным телом. Курати, не оборачиваясь, шел впереди, стуча каблуками.

Ухватившись за плечо юноши, поминутно вздрагивавшего, как породистая холеная лошадь, у которой волнение толчками пробегает под тонкой кожей, Йоко плелась, сердито уставившись в широкую спину Курати, словно перед ней был враг.

Сладкий крепкий аромат европейского вина, исходивший от еще не протрезвившегося ревизора, казалось, окутал его ядовитым туманом. В небрежном покачивании его плеч ощущалась необузданная чувственность. В Йоко вспыхнуло желание первой женщины, вкусившей запретный плод. Больше всего ей хотелось сейчас заглянуть в душу этого человека. В то же время рука ее, лежавшая на плече Ока, явственно ощущала упругие движения мышц, неожиданно сильных, несмотря на кажущуюся его женственность. Токи, исходившие от обоих мужчин, сплелись в душе Йоко, вызвав в ней бурю чувств. Как отбрасывают сухой лист, слетевший с дерева, так она отмела прочь мимолетную мысль о женихе: «Кимура?.. Надоело… Пусть помалкивает!» В горле пересохло, стало трудно дышать, рука, лежавшая на плече Ока, похолодела. Затуманенные желанием глаза ничего не видели, кроме спины Курати. Она инстинктивно прижалась к Ока и обожгла его лицо горячим дыханием. А Курати шел как ни в чем не бывало, освещая фонарем каждый уголок палубы, проверяя, все ли в порядке.

– Вы куда едете? – ласково спросила Йоко, приблизив губы к самому уху Ока. В голосе ее появились те нотки интимной близости, которые звучат в лепете перестающей сопротивляться женщины. Ока задрожал еще сильнее, не в силах вымолвить ни слова. Наконец он робко спросил:

– А вы?

И напряженно ждал, что ответит Йоко.

– Я думаю остановиться в Чикаго.

– Я… Я тоже, – едва слышно отозвался Ока.

– Вы собираетесь поступить в Чикагский университет?

Ока заколебался и после паузы пробормотал:

– Да.

«Наивный мальчик…» Йоко улыбнулась в темноте. Ей стало жаль Ока. Но, скользнув острым и быстрым, как молния, взглядом по спине Курати, Йоко подумала: «Мне жаль Ока, а тот, быть может, жалеет меня?» С какой-то ненавистью она смотрела на Курати, подавлявшего ее своим превосходством. Он, как видно, рассчитывал свои комбинации, все время опережая ее на один ход. Никогда прежде ей не приходилось испытывать такой ненависти, и она не могла побороть ее в себе.

Расставшись со своими спутниками и очутившись в каюте, Йоко впала в неистовство. Она, как слепая, не видела ничего вокруг. Дрожащими ледяными пальцами она то сжимала, то отпускала длинные рукава кимоно. Машинально сбросив боа и шаль, Йоко нетерпеливо развязала оби и бросилась на койку, даже не распустив волосы. Она обняла руками подушку, зарылась в нее лицом и неизвестно отчего разрыдалась. Но в то время как из глаз ее лились слезы, оставляя на подушке пятна, красные губы дрожали в жестокой усмешке.

Обессилев от слез, Йоко так и уснула не укрываясь. Яркая лампа до утра освещала ее разметавшееся тело.

Путешествие, в общем, проходило однообразно. Правда, море и небо, облака и волны менялись каждую секунду, но пассажиры смотрели на все это с апатией и некоторой растерянностью, ведь они не были поэтами. Все томились и жаждали какого-нибудь, пусть самого маленького, происшествия. Не удивительно, что Йоко без всяких усилий со своей стороны оказалась в центре внимания и разговоры вертелись теперь вокруг нее. Небольшое общество на пароходе, прокладывавшем себе путь сквозь густой, словно примерзающий к нему туман, было постоянно занято Йоко. Все внимательно следили за каждым движением этой молодой женщины, чувственно красивой, которая, по слухам, была не очень счастлива в прошлом. Впрочем, никто не знал ничего определенного.

Уже на следующий день после той памятной ночи она стала прежней Йоко, всегда сохраняющей свое «я», – она как будто готова была подчиниться чужой воле, но тут же поступала по-своему. Очень сдержанная при первом своем появлении в салоне, теперь она, по-девичьи живая, улыбающаяся, нередко весело болтала с пассажирами. Даже платья, в которых Йоко выходила в столовую, действовали на воображение изнывавших от скуки пассажиров, обещая им что-то необычайно интересное. Каждый раз Йоко представала перед своими спутниками в новом свете. То как сдержанная благовоспитанная дама из высшего общества, то как любительница искусства, блистающая утонченной культурой, то как искательница приключений, презревшая светские условности. Однако ни в ком это не возбуждало подозрений. Йоко сумела внушить всем мысль, что это оттого, что она – сложная, разносторонняя натура.