Такэо Арисима - Женщина

Однако сейчас все это снова представилось ей иллюзией. «Я сама пробудила страсть в человеке, который почти не замечал меня. Что же я наделала? Я совершила непоправимую ошибку. Как спастись от гибели?» Она не может ни секунды оставаться в каюте, полной тягостных воспоминаний об утреннем событии. Но легче умереть, чем просто так уйти. Надо во что бы то ни стало завоевать его сердце… Самые противоречивые чувства терзали Йоко, лицо выражало презрение к самой себе, она стояла молчаливая и мрачная. Где светлая радость, от которой ее сердце прыгало, подобно чертенку? Догадывается ли Курати о ее переживаниях? Он уселся на круглый канцелярский стул без спинки и, усмехаясь, по-детски простодушно глядел на Йоко. «Этот человек способен совершить злодеяние с безмятежным видом младенца», – подумала Йоко. Ей никак не удавалось обрести такое же спокойствие. В чем еще он проявит свое превосходство над нею? Эта тревожная мысль все больше выводила ее из равновесия.

– Профессор Тагава, можно сказать, дурак дураком, а жена его тоже дура, но умничает! Ха-ха-ха!

Курати расхохотался, хлопнув себя по колену, и взял со стола сигару. Но Йоко было не до смеха, она злилась, ей даже хотелось плакать. Губы у нее дрожали, глаза блестели, будто от слез. Она впилась в Курати ненавидящим взглядом, но он сосредоточенно курил, равнодушно глядя в пол. Йоко готова была выплеснуть на Курати всю досаду и злобу, распиравшие ей грудь, но слишком сильно колотилось сердце, а горло сжимали спазмы. И она молчала, кусая губы.

«Ведь он догадывается о моем настроении, но слова не скажет». Йоко чувствовала себя покинутой и одинокой.

Появился бой с шампанским и бокалами. Он с преувеличенной учтивостью поставил все на стол и, противно ухмыляясь, исподтишка взглянул на Йоко. Но она так строго на него посмотрела, что улыбка слетела с его лица, он съежился и с виноватым видом поспешно вышел, как и подобало почтительному слуге.

Курати, морщась от сигарного дыма, налил шампанского и придвинул поднос к Йоко. Продолжая стоять, Йоко молча потянулась к бокалу. Да, сегодня она, кажется, делает все не так, сердце сжало предчувствие близкой гибели, голова стала холодной, словно ее обложили льдом. Йоко мужественно глотала подступавшие к горлу комки, но кипящие слезы уже навертывались на глаза. Тонкий бокал, полный золотистого вина, дрожал в руке Йоко так, что вино покрылось сверху мелкой рябью. Чтобы не выдать волнения, Йоко свободной рукой поправила волосы, затем легонько чокнулась с Курати. И сразу, словно освобожденная от обета, она утратила власть над собой.

Курати привычным жестом поднес бокал ко рту и, запрокинув голову, осушил его. Йоко смотрела, как двигается у Курати кадык при каждом глотке. Так и не выпив ни капли, Йоко поставила бокал на поднос.

– Послушайте, – воскликнула она, – ну и завидное у вас хладнокровие!

Она надеялась, что это прозвучит с достаточной убедительностью, но голос ее предательски дрогнул, и, стиснув зубы, она усилием воли сдержала готовые хлынуть слезы.

Курати казался изумленным. Широко раскрыв глаза, он посмотрел на Йоко, хотел что-то сказать, но Йоко дрожащим голосом, с горячностью продолжала:

– Ах, я знаю, я знаю. Вы в самом деле ужасный человек! Вы думаете, я ничего не знаю? Да, я не знаю, я ничего не знаю, в самом деле…

Она не понимала, что говорит, чувствовала лишь, что в ней растет неистовая ревность. А вдруг Курати бросит ее – это страшное предположение терзало Йоко. Никогда еще не испытывала она ничего подобного. Ей казалось, что она расстается с жизнью. И она подумала, что скорее убьет этого человека, чем позволит ему уйти.

Ощущая слабость во всем теле и с трудом сдерживаясь, чтобы не упасть в объятия Курати, Йоко опустилась на аккуратно прибранную койку, длинные брови сошлись на переносице, нос будто заострился, и от этого лицо приняло страдальческое выражение. Изо всех сил подавляя в себе желание изорвать что-нибудь или разбить, Йоко хрустнула пальцами и судорожно глотнула слюну.

Курати разглядывал ее с удивлением и любопытством ребенка, нашедшего диковинную вещь. Оглядев ее всю, от белых таби [27]– с одной ноги Йоко сбросила туфлю – до растрепавшейся прически, он спросил:

– Что это с вами?

Йоко хотела резко ответить, но не смогла. Курати посерьезнел. Он положил сигару, которую небрежно держал в уголке рта, на поднос, встал и снова спросил:

– Что же с вами?

– Ровным счетом ничего, – собравшись с силами, ледяным тоном ответила Йоко.

Он не понимал, что с нею происходит, а Йоко не хотела признаваться в своей слабости.

«Надо сейчас же уйти». Йоко кинулась к двери, путаясь в полах нарядного кимоно. Но Курати удержал ее за плечи. И она осталась. В душе ее не было уже ни гордости, ни стыда, ни даже слабости. Будь что будет! Йоко думала лишь об одном: она убьет его или умрет сама. Она дала волю долго сдерживаемым слезам и, чувствуя на плече огромную руку Курати, судорожно вздрагивала от злости и горечи. Тут ей снова попалась на глаза фотография его семьи. Кровь хлынула Йоко в голову, не помня себя, она схватила карточку обеими руками и принялась рвать с таким исступлением, словно это была не фотография, а сам Курати. Смятые клочки она с силой швырнула ему в грудь и, совершенно обезумевшая, бросилась на него. Курати невольно отстранился, вытянув руки, но Йоко в слепой ярости, скрежеща зубами, уткнулась лицом ему в грудь, вцепилась в плечи, потом начала всхлипывать и в конце концов разрыдалась. Некоторое время тишину каюты нарушал только ее отчаянный плач.

Вдруг Йоко почувствовала на своей спине руку Курати и вздрогнула, словно ее ударило током. Рыдая на груди Курати, она понимала, что вымаливает у него ласку, и испытывала стыд. Вдруг ей стало страшно, и она отскочила в угол. Курати шагнул к ней. Йоко заметалась по каюте, словно канарейка под немигающим взглядом кошки. Но Курати настиг ее, схватил за руки и грубо привлек к себе. Йоко сопротивлялась изо всех сил, но в Курати снова проснулся зверь, как и нынешним утром, когда Йоко разглядывала фотографии, и, весь содрогаясь от неукротимого вожделения, он стиснул Йоко в крепких объятьях.

– Ты что, опять меня дурачишь?! – процедил Курати сквозь зубы, но для Йоко голос его прозвучал как гром.

Вот они – долгожданные слова, искренние, полные страсти. Продолжая вырываться, Йоко чувствовала, как спадает тяжесть с сердца, как воскресает ее «я». Теперь можно было пустить в ход притворство. Она все еще всхлипывала, но прежней искренности в слезах уже не было.

– Не хочу! Пустите!

Это прозвучало театрально, наигранно. Однако каждое ее слово все больше опьяняло Курати.

– Так я тебя и отпущу!

Хриплый голос Курати дрожал. Йоко поняла, что ей удается вернуть потерянное «я», и все же старалась казаться еще более беспомощной и удрученной. Она, как птичка, трепетала в сильных объятиях Курати.