Иван Евсеенко - Отшельник

Но ключ ему и не понадобился. Старинная дубовая подсоха, в которую был забит пробой, за последние безжизненно-мертвые годы заметно истончилась, усохла, пошла трещинами и разводами, не в силах больше устоять перед временем, частыми дождями, солнцем и стужей, а больше всего, наверное, перед радиацией – новым незнаемым раньше злом. Пробой в ней едва-едва держался, и Андрею ничего не стоило вырвать его не очень даже сильным и резким движением.

Из сарая, когда Андрей пошире, до самого пятника распахнул ворота (пусть тоже проветрится, подышит свежим воздухом), дохнуло знакомыми с детства и, оказывается, не истаявшими до сих пор запахами навоза, сена, ржаной связанной в тугие кули соломы, которая всегда хранилась у них на вышках, лугового и лесного сена. Минуты две-три Андрей постоял в створе ворот, привыкая к сумеркам и темноте сарая, а потом повернул направо, к куриному насесту, и вдруг замер – бережно прислоненный к дощатой стене сарая, стоял старенький его, еще юношеский, доармейский велосипед.

Вот уж чего Андрей не ожидал так не ожидал! Он думал, что велосипед давным-давно, еще пионерами, сдан на металлолом, а он, как ни в чем не бывало, стоит на прежнем своем месте, где всегда стоял и раньше, блестит никелированным рулем и кареткой. Все на велосипеде в целостности и сохранности: и кожаное добротное еще седло, и багажник, и подсумок с инструментами, напоминающий кобуру от пистолета; в наличии даже насос, как и полагается ему, по-дорожному закрепленный на задней стойке рамы. Но главное, цел на руле с левой стороны звоночек-коробочка. Андрей не удержался, раз и другой тронул на нем плоский, удобно выгнутый для пальца рычажок – и звоночек тут же ожил, отозвался на это движение предупреждающе звонкой, почти птичьей трелью.

Андрею захотелось немедленно вытащить велосипед из сарая, подкачать в опавших шинах воздух и, вскочив с короткого разбега, с одного шага в седло, помчаться-поехать куда-нибудь по лесным тропинкам. Но он сдержал в себе это желание, отложил его на завтра, на послезавтра, а может, и на более дальний срок: во-первых, сейчас не время, в доме разор и беспорядок, и надо заниматься уборкой, во-вторых, лесные тропинки и просеки еще сырые и вязкие – того и гляди, утонешь в них, а в-третьих, велосипед все ж та-ки надо по-хозяйски весь перебрать, промыть каждую детальку керосином, смазать солидолом, чтоб после в дороге не случилось никакой поломки. Поэтому Андрей (подальше от мальчишеского соблазна) стойко прошел мимо верного своего товарища и друга молодости к куриному насесту и действительно обнаружил там в уголке все, что необходимо ему было для побелки: и целую горку мела (крейды, как у них в порубежье его иногда называли по-украински и по-белорусски) в громадных нерасколотых глыбах, и ведерко с уже потолченным, измельченным крошевом, и набор щеток. Андрей подхватил ведерко и меловую заботливо перевязанную еще матерью у основания конопляной веревочкой-бечевкой щетку и во всеоружии вернулся в дом. С высоты своего почти двухметрового, роста он доставал до потолка, взобравшись лишь на низенький кухонный ослончик (а матери всегда приходилось для этого приспосабливать стол). Работа, конечно, была женской, и Андрей поначалу никак не мог к ней приспособиться, хотя, помнится, в детстве не раз, помогая матери, пробовал белить и потолок и печку; мел брызгался во все стороны, затекал в рукав, падал тяжелыми каплями на пол. Но постепенно Андрей изловчился, вспомнил все, оказывается, навечно укрепившиеся в нем движения, и дело пошло на лад: мазок за мазком потолок покрывался нежно-голубым, цвета небесной лазури слоем (в раствор Андрей не забыл по материному примеру добавить немного меловой синьки из бумажного пакетика, который обнаружил в печурке рядом с несколькими кусками хозяйственного мыла). В доме от этой лазури сразу стало по-домашнему уютно, тепло и даже празднично (может, потому, что мать всегда белила в доме именно к праздникам: Пасхе, Первому мая, Петрову дню. Новому году, и в памяти Андрея уборка-побелка навечно связана с праздником). Он так увлекся этой работой, так она ему понравилась, так пришлась по душе, что Андрей побелил в доме не только потолки, лежанку и печку, но и все стены. Он сам удивился своему рвению. Ведь стены можно было оставить и на потом, на более жаркую, сухую погоду, а нынче хватило бы и одного потолка. Но работа вела, манила за собой Андрея, и он не стал ей противиться, пошел на поводу и вскоре догадался, в чем тут дело. В сущности, это была первая его после войны гражданская, мирная работа (сбивание ящиков в тарном цеху не в счет – там все делалось с остервенением и злостью, и каждый забитый гвоздь напоминал Андрею выстрел). На войне любое, даже самое незначительное занятие в конечном счете направлено на разрушение, на гибель и смерть – свою или вражескую, а здесь у Андрея работа впервые была мирная, созидательная, и как он мог ею не увлечься, пусть даже она для взрослого мужчины и несерьезная, легкомысленная? Но что в том?! Главное – мирная, по-крестьянски домашняя, привычная. Правда, и возле колодца у Андрея работа была вроде бы тоже не военная, но еще какая-то надрывная, промежуточная между военной и мирной: не добудешь воды, не обеспечишь необходимым ее запасом себя и личный состав – и все, боевая задача будет сорвана, потому что боец, страдающий от жажды (умирающий от нее), уже не боец, положиться на него в бою нельзя, того и гляди, обезумевший без воды, он совершит какую-нибудь глупость, погибнет сам и погубит своих товарищей.

Занятый этой мирной необременительной работой, Андрей и мыслям предался вполне мирным, вспомнил вдруг, как они с отцом покупали велосипед, заветную тогда Андрееву мечту. В местечко они приехали на подводе, поставили ее на базарной площади возле коновязи (тогда еще были коновязи), а сами пошли в универмаг, где в спортивном отделе продавались велосипеды. Отец долго и со знанием дела выбирал его: проверил для начала колеса, нет ли в них случаем «восьмерки», шату (то есть не шатаются ли они на осях в подшипниках и конусах), потом испробовал тормоза, внимательно обследовал каретку, руль, проверил, все ли в наличии инструменты в подсумке-кобуре, а в конце даже попробовал велосипед на вес, что было, наверное, совсем уже и лишнее – вряд ли велосипеды по весу разнились друг от друга. Андрей, как мог, помогал отцу, но не очень навязчиво и настырно, боясь, что тому велосипед вдруг чем-нибудь не понравится, и покупка будет отложена до следующей поездки в местечко, а Андрею хотелось завладеть велосипедом сейчас же, немедленно, и он был согласен на любой без выбора.

Но больше всего отец удивил Андрея, когда велосипед все-таки был куплен и торжественно выведен из магазина. Осмотрев его еще раз (теперь уже как хозяин, владелец, а не всего лишь покупатель, который еще может от предлагаемого ему товара и отказаться) на дневном ярком свету, подкачав шины блескучим алюминиевым насосом, отец вдруг до завидного легко для своего пятидесятилетнего возраста вскочил в седло и сделал пробный круг (круг почета) по базарной широкой площади. А Андрей до этого и не знал, что отец, оказывается, может так хорошо ездить на велосипеде, что выучился этому в Германии во время службы в городе Веймаре. Вообще отец был человеком удивительным, знал и умел много чего такого, чему Андрей теперь уже никогда не выучится – слишком рано он ушел из-под отцовской опеки, да тогда, кажется, еще и не понимал, какой у него отец, какая мать и в каком селе и в каком краю он родился.