Нина Федорова - Семья

— Дима, забудь. Бабушка ничего не видела и не чувствовала.

— Но я видел, миссис Парриш. Бабушка любила, чтоб все было чистое, а гроб положили прямо в грязь. А она была добрая. Всегда у ней было спрятано немножко вкусного, чтобы дать мне, когда я плачу. Я такой худенький. Посмотрите, какая тонкая рука!

— Я буду тебя хорошо кормить. Ты не печалься, а подумай — поедешь ли со мной? Ты меня не боишься?

— Вас?! О, миссис Парриш, вы очень-очень хорошая. Я думаю, можно поехать с вами в Англию.

В начале января в пансионе № 11 появилась новая жилица мадам Климова.

Она была одной из тех русских, дам-эмигранток, которые никак не могут привыкнуть к ужасам жизни на чужой стороне.

Она не могла готовить обед, потому что от плиты у нее болели глаза. Она не могла стирать свое белье, потому что от этого болела спина. Она не могла долго ходить — вынуждена взять рикшу, — так как от хождения по ужасным китайским улицам распухали ноги. Но главным уязвимым местом было — «это бедное, несчастное сердце». По ее мнению, оно так нестерпимо страдало, потому что было слишком благородно для низкого существования. Оно также было слишком деликатно, чтобы переносить грубость людей, и чувствительно ко всему, что не стояло «на высоте» ее прежнего существования. Она хотела немного: мира, покоя, здоровья и, конечно, достаточно денег, чтобы жить, как повелевало это сердце. В тяжкой эмигрантской жизни чего можно требовать от нее? Живя с усилием, она могла еще навестить знакомых, поболтать немного, сходить в кино или провести ночь за маджаном [ старинная китайская игра типа шахмат ]— не больше.

Жила она на те деньги, которые ей посылала дочь Алла, балерина, которая, по словам мадам Климовой, стояла «на пороге славы». И если Алла еще не имела мирового имени, то причиной тому темная зависть и интриги других балерин, не стоящих и подошвы Аллы, но которые нагло «топчутся» там же. И вот Алла уже десять лет как «стояла на пороге», но в самый храм славы ей все не удавалось войти. Эти же десять лет мадам Климова проводила в лихорадочном ожидании письма, телеграммы — известия о том, что Алла «вошла», что она вышла замуж за одного из тех восточных миллионеров, о коих мир имеет только скудные сведения из газет, или — еще лучше — за одного из тех индийских принцев, у которых все еще «не счесть алмазов»… Почему бы и нет? Алла с балетной труппой путешествовала именно по Индийскому океану, это как раз в тех местах. И мадам Климова заранее примерялась к будущему триумфу, принимая решения, с кем она тут же перестанет раскланиваться, кому и как «даст понять», что она долго «терпела» подобные знакомства, но и ее терпению есть конец. Она обдумывала прощальный банкет в Тянцзине и приветственный там, во дворце Аллы. Титул «королева-мать» несколько старит, но пусть! Мадам Климова соглашалась с этим и уже в уме кому-то очаровательно рассказывала, что в ее семье женщины влюбляются и выходят замуж «ранней весной», и повинуясь этому «закону сердца», и она вышла, едва ей «стукнуло» 16. То же сделала и Алла, так что ей, "королеве-матери ", всего-то на всего 33 года, и если она и выглядит несколько старше, всему виною жестокие «испытания жизни». «Я падала с большой высоты», — добавляла она, намекая на свое аристократическое происхождение и на последовавшее «житье» в Китае.

Портреты Аллы во всех возможных вариациях почти полной балетной наготы украшали стены комнаты мадам Климовой. Мать показывала их с гордостью, но глядящему на Аллу было ясно, что ей за тридцать, и что она — не больше как третьестепенная балерина, в третьестепенной труппе, кочующей по Азии, и, главное, что Алла некрасива, чахоточна и несчастна. Последних обстоятельств ее мать никак не замечала. Упрямо она «творила легенду».

Другая легенда творилась уже самой Аллой, там, на островах. «Моя святая мученица мать» было содержанием этой легенды. За неимением иного Алла обожала мать. Она уже очень давно не жила с ней. Для легенды требуется приличное расстояние. Пространство и время окружили «страдалицу мать» ореолом святости. Для нее она танцевала. Это была великая жертва, так как в душе Алла была скромной и застенчивой женщиной, и если бы ее спросили, из всех профессий она выбрала бы быть няней или сестрой милосердия. Но мать сделала ее балериной, так как «розы разбросаны на этом пути». Алла стеснялась своих партнеров, своих портретов и танцев, но «святая мать» нуждалась в сотне долларов в месяц, чтобы «влачить» существование, и Алле приходилось их вытанцовывать. Конечно, с самого начала не было для нее никакой надежды отличиться на этом поприще, а с годами Алла опускалась все ниже. В минуты тоски она открывала медальон с портретом матери и нежно целовала его: «Все для тебя, дорогая!»

Мадам Климова внесла новую струю в жизнь дома № 11. Прежде всего она решила отпраздновать новоселье, пригласив весь «цвет русской эмиграции» Тянцзина. Лист приглашенных составить было ей нелегко. Одни уже не были достойны, чтоб она подала им руку. В лояльности других к русскому трону возможно было сомневаться. Кое-кто огрубел, иные обнаглели, а со многими просто невозможно было встречаться. Для чая она потребовала столовую, «не привыкши давать чаи по спальням». В своей комнате она устроила «гнездышко» и полумрак — и вышел «будуар». «Свет делает все таким грубым», — и лампа покрыта розовым абажуром. Она надушила мебель японским одеколоном Сада-Яко. Не доставало цветов, — ах, они так дороги в январе! Она собрала букет, откалывая цветы от шляп, пальто и платьев — и этот букет был поставлен на столе «в будуаре». Всем распределены были роли: Дима будет открывать входную дверь («это сделает его похожим на пажа»); профессор будет Принимать пальто и шляпы. Мать будет разливать чай (как компаньонка в хорошем доме). Лида будет разносить чай и печенье (за это ей было в будущем обещано знакомство с Аллой). Анна Петровна будет на кухне мыть чашки и следить за посудой. К.ан будет кипятить воду для чая («все на местах, не будет ни суеты, ни сутолоки»). Миссис Парриш была приглашена как гостья, но она холодно отклонила приглашение, без извинений и объяснений причин. Японцам было приказано нe показываться на глаза и пользоваться черным ходом. Мистер Сун исчез сам собой.

Мадам Климова открыла прием, начав беседу о загадочной славянской или, точнее, русской душе, совершенно никому непонятной. Всем другим народам, нациям и расам оставалось только смотреть и удивляться. Но ей не дали полностью развить тему, так как цвет эмиграции любил и сам поговорить, и обычно во вдохновенных монологах. Уже раздавался «глас» старика генерала, большого знатока военной стратегии. Он был не столько ее знатоком, сколько ее мучеником.