Юрий Козлов - Реформатор

Никите крайне не понравился этот, напоминающий паука, ткущего… неизвестно из чего (смерти, жизни, а скорее всего из смерти и жизни одновременно) паутину, человек. Он походил на паука, несмотря на то, что был высок, строен и в общем-то по-мужски красив, ибо нет на земле существа более целеустремленного и волевого и беспощадного, нежели паук. Паук (или это только казалось Никите?) зарождался в его непроглядных зрачках, выползал из зрачков на лицо, а там уже и все тело его становилось паучьим. При том, что он, вне всяких сомнений, оставался человеком и наверняка нравился женщинам, которые, как известно, составляют большую часть имеющих право голоса (избирать и быть избранными) граждан России.

«Ты не поверишь, — сказал Савва, — но его зовут Ремир».

«Почему не поверю? — удивился Никита. — Очень даже поверю. Он… воплощение мировой революции?»

«Революции… коллективного сознания, — странно пошутил Савва, — если, конечно, можно считать революцией конституционное приведение коллективного сознания к элементарному — ему же, сознанию, на пользу — порядку. Ты знаешь, эти два парня, — кивнул на десятый и одиннадцатый сектора, — представляются мне наиболее перспективными. Тебе, как я понял, больше нравится»…

«Десятый», — решительно подтвердил Никита.

«Почему? — удивился Савва. — Он ведь тоже, — посмотрел на одиннадцатого, — не чужд, ох, не чужд презренному металлу. Хотя, конечно, относится к нему по-другому. Видишь ли, металл для него не смысл, а инструмент, как и положено любому изделию из металла. Если ты с ним подружишься, денег у тебя будет… сколько хочешь. А главное, — понизил голос, — тебе не надо будет тратить время, чтобы их зарабатывать».

«Не знаю, — честно ответил Никита. — Там, где деньги, там хоть… что-то. Где денег нет, там… ничто. Наверное, — добавил, подумав, — при нем, — кивнул на одиннадцатого, — будут какие-то другие, не работающие, то есть не обеспеченные, пустые деньги».

Двенадцатый час как раз и был пуст, как эти самые предполагаемые деньги.

«А кто здесь?» — растерялся Никита.

«В том-то и дело, что никто, — ответил Савва. — Вопрос, видишь ли, ставится так: кто войдет в этот час, тот пребудет… скажем так, почти что вечно. В смысле, на наш с тобой век точно достанет».

«Слово, да пребудет вечно», — ни к селу, ни к городу вспомнил Никита девиз не то завершившейся, не то еще не начавшейся (по ТВ во всяком случае о ней не говорили) конференции российской словесности, вытянутый на полотнище через переулок, по которому они проезжали к Кремлю.

«Произнесенное или письменное?» — уточнил Савва.

«Письменное, какое же еще?» — удивился Никита.

«Где-то я читал, что живым может быть только произнесенное слово, — сказал Савва. — А письменное слово — всего лишь труп, а может, мумия произнесенного. Когда человек потерял контроль над сущностями? Когда была изобретена письменность, то есть слова обрели отдельное от их автора существование. Вот почему написанные слова — суть трупы… или мумии, не знаю, живой речи. Всем же известно: к мумиям лучше не соваться».

«Одиннадцатый тоже так считает?» — поинтересовался Никита, хотя и был уверен, что да, именно так и считает.

«Понятия не имею, — усмехнулся Савва. — Я… видишь ли, с ним не знаком».

«Если написанные слова — трупы или мумии произнесенных, — заявил Никита, — то тогда вот этот, — ткнул пальцем в одиннадцатого, — труп или мумия десятого».

«Ну да, — усмехнулся Савва, — диктатура, порядок и государство — труп, он же мумия, свободы, денег и творчества. Истина же, как водится, где-то посередине».

«Ну так и дай ей возможность восторжествовать», — тихо произнес Никита.

Он понял вдруг, что категорически, до дрожи в пальцах, как если бы хотел вцепиться ими в горло брату, не согласен с Саввой относительно того, что в России нет жизни и воли. Жизнь и воля ощущалась повсеместно — в солнечном свете и свете звезд, в его, Никиты, мыслях, даже… недавно, а точнее, вчера ночью, в горячем лоне Цены наличествовала такая ошеломительная воля к жизни, странным образом материализовавшаяся в двойную девственность, что у Никиты не было сомнений: если бы к этой жизни и этой воле, да еще самую малость денег…

Тот, кто придумал этот мир, придумал его не затем, чтобы он канул в сером тоскливом тумане. Утрата этого мира — преступление перед Богом, нарушение Его воли, подумал Никита.

«В чем смысл часов? — между тем произнес Савва. — В нахождении некоего таинственного вещества, назовем его “общественным философским камнем”, делающего жизнь жизнью, наполняющего человека победительной силой и ясной отвагой. Найти его, запустить в серию — задача всякого лидера нации, политика. Почему ты думаешь, что подобное может произойти исключительно от подобного, а не от противоположного? Русский народ хочет смерти. Что ж, пусть получит. Вдруг минус на минус даст плюс и получится жизнь?»

«Но он также хочет денег, свободы, творчества»… — при воспоминании о горячем лоне Цены Никиту одолело необычайное красноречие. Он был готов согласиться с тем, что написанные слова — трупы или мумии произнесенных, настолько живы сейчас были в нем эти произносимые слова. Они рвались в небо, как орлы, и были готовы исклевать всякого, кто мешал их полету.

«Ладно, — неожиданно согласился Савва, лишая Никиту возможности продолжить, загоняя орлов обратно в… гнездо? — будь по-твоему. Пусть эти два парня сами решат, кто из них сильнее. А мы… посмотрим. Только сдается мне, — вздохнул Савва, — я знаю, кто победит. И, — добавил с вековой какой-то тоской после долгой паузы, — что из этого получится».

Никита Иванович вспомнил давнюю, увиденную когда-то в Фонде «Национальная идея» карту России, в холле пражского автовокзала «Na Florenci». Высвеченная на дисплее одновременно проверяющего документы и продающего билеты компьютера карта Европы, была столь же (если не более) многоцветна и малопонятна.

Никита Иванович подумал, что если народы — это мысли Бога, то в последнее время Бог начал мыслить как-то уж слишком дробно-витиевато, столько новых государств появилось на карте Европы. Для иных, скажем, Татростана, или Железной Чехии (это было совсем свежее, неизвестное Никите Ивановичу, государство) у компьютера не хватало цветов, и он обозначал их пронзительной светящейся пустотой.

Вероятно, компьютер не был уверен в долговечности этих государств, а потому, подобно Богу, сразу не наделял их цветом (одеждой), оставляя, как Адама и Еву (в раю) обнаженными. Одежда, по всей видимости, полагалась государствам, как и Адаму с Евой, исключительно после грехопадения, которое (Никита Иванович в этом не сомневался) случится немедленно, можно сказать, в режиме on-line. А вдруг, подумал он, великого герцогства Богемия больше нет, и мои родные Прага-6, Карлин, улица Слунцова, дом 19/611 отошли к этой самой Железной Чехии?