Трецца Адзопарди - Укрытие

Ты — просто — наливай им, произносит он тихо. Ради меня, Сальваторе. Просто обслуживай их.

Фрэнки разворачивается, поводит плечами и закрывает за собой дверь.

Сальваторе глядит на россыпь звезд. В небе словно дырки пробили. Как Фрэнки с ним разговаривал! Он стоит у задней двери, ждет, пока уляжется гнев. Наконец дыхание успокаивается. В окно кухни он видит, как расступается при появлении Пиппо толпа. Фрэнки приветствует будущего зятя коротким объятием. Сальваторе думает о том, какая это жертва для Фрэнки — отдать красавицу дочь за этого человека. Да, это важный шаг, думает он, смягчившись. Важный для всей семьи.

Роза выпивает залпом воду, вытирает комбинашкой стакан. Ставит его на пол у кровати.

Что ты делаешь? — спрашивает Люка, исследуя пальцем недра носа.

Устроим сеанс? — говорит Фрэн. В приюте мы все время этим занимаемся.

Нет, говорит Роза, пригнувшись к полу. Мы будем слушать!

Мы все слушаем. Вообще-то, чтобы услышать Еву — мама зовет ее Сиреной, — никаких приспособлений не нужно, но остальные голоса разобрать трудно. Роза издает те же звуки, что и доктор Рейнолдс, когда слушает мне легкие.

Ахх, выдыхает она. Ахх, ухх.

Дай мне послушать! — кричит Люка и, соскочив с кровати, садится на корточки, прикладывает ухо к стакану, а сама смотрит на нас. Лицо ее заливает краска. Она вскидывает брови.

Что они говорят? — шепчу я.

Тсс!

Меня пусти!

Я тоже хочу послушать, но Люка прячет стакан за спину.

Они сказали — она останавливается подумать, водит глазами из стороны в сторону, соображает, — Ева сказала: «Сел, тебе надо будет делать с Пиппо секс!» Люка издает пронзительный вопль и валится на кровать; Роза хохочет и колотит себя по ляжке. Очевидно, это очень смешная штука. Только на Фрэн это не производит никакого впечатления.

Тебе придется заняться сексом, говорит она тихо. Она так сказала.

Видать, вы в приюте тоже этим занимаетесь? — презрительно фыркает Роза.

Некоторые — да. Я занимаюсь другим.

Татуировками, да? — спрашивает с невинным видом Люка.

Да, отвечает Фрэн, попавшись на удочку.

Сальваторе, облокотившись на стойку, потягивает «Адвокаат». В зале множество людей, большинство из которых он не знает. Красивые девушки со свежими личиками, высокими прическами и коралловыми губками виснут на мужчинах или друг на друге. Иногда он, смущенно улыбаясь и словно проглотив язык, наливает им выпивку или же обносит закусками, медленно проходя сквозь нежный аромат духов и сигарный дым. Пиппо Сегуна зажат в углу и, склонив голову набок, пытается прочесть надпись на граммофонной пластинке. Фрэнки разговаривает, прислонившись к кабинке; руки его описывают круги, в нужных местах рубят воздух. Он беседует с кем-то, кого Сальваторе не узнает. Сальваторе завороженно смотрит на этого мужчину, на то, как он слушает Фрэнки, кивает, изредка улыбается. Лицо у него сосредоточенное, но взгляд устремлен в сторону, на дверь с надписью: «Служебное помещение». На нем костюм в полоску, и полоски, когда он поводит рукой, переливаются. Он не может стоять спокойно, непрерывно поправляет волосы, нервно приглаживает макушку. Пиппо, маячащий как раз за мужчиной, машинально повторяет этот жест. Сальваторе догадывается, что они братья.

Сальваторе! восклицает Фрэнк, заметив его. Иди познакомься с Паоло. Сальваторе жмет ему руку. Рука влажная. Мужчина совсем не нравится Сальваторе.

Сначала Фрэн показывает левую руку. От сгиба локтя почти до запястья тянется длинный широкий шрам, бело-голубая полоса на смуглой коже. Его пересекает надрез покороче, уходящий вниз: из этих двух линий получается крест. Кожа на шрамах в мелкий рубец, как от ожога, — это потому, что тут много раз проводили ножом. Фрэн разрешает Люке потрогать их пальцем, а потом заворачивает второй рукав. На сей раз татуировка чернилами; от букв идут синие подтеки. Там написано: «ФРЭН».

Это мне сделал Бернард, тушью.

Это твой парень? — спрашивает Роза, не сводя с надписи глаз.

Да, только маме не говори, отвечает Фрэн.

Почему? — спрашиваю я.

Фрэн опускает рукава и складывает руки на груди.

Ей это не понравится, говорит она. Он полукровка.

Фрэнки тащит девицу сквозь толпу, крепко держа ее за руку, а она, спотыкаясь, идет за ним, к стойке и Сальваторе.

Сал! — орет он. Поздоровайся с Ритой!

Сальваторе смотрит на нее. Полненькая, темненькая, волосы до локтей прикрывают ее обнаженные руки. На шее золотой медальон.

Джина, обиженно поправляет она. Меня зовут Джина .

Дай ей выпить, велит Фрэнк, пропустив ее замечание мимо ушей.

Она протягивает Сальваторе бокал, и тот ласково ей улыбается. Все они Риты. Софии, Джины. Девушки меняются, а имена остаются те же.

Я бы хотела шампанского, говорит она.

Сальваторе наклоняется взять очередную бутылку и не видит, как быстро проходит через зал Паоло. Сальваторе снимает фольгу, откручивает проволоку, вынимает пробку, наливает. Пена бьет по стенке бокала. Ему нравится, какое это впечатление производит на девушек, как напряженно они следят за поднимающейся до самых краев пеной, как, делая первый глоток, закрывают глаза. Сальваторе всегда за этим наблюдает. Не видит он только того, как дверь с надписью «Служебное помещение» открывается и закрывается.

На то, чтобы найти ключ от сейфа, у Паоло уходит минута. Еще минута, и карманы его забиты деньгами, а рот — бискотти , и он снова стоит рядом с Фрэнки. Фрэнки смеется, он глядит на Сальваторе, все четверо поднимают бокалы и чокаются. На Паоло ему смотреть не нужно, он и так знает: теперь он может вести дела с Джо.

Я не сплю, жду, когда подойдет мама. Я не могу заснуть, пока не спрошу у нее, что такое полукровка. Потому что мы такие и есть: нас так называют в школе. Непонятно, почему маме не понравится парень Фрэн, раз он такой же, как мы. Я пытаюсь сосредоточиться на половинках и целом, но слышу через стену спальни, как Роза разговаривает с Селестой. Она, наверное, рассказывает про татуировки Фрэн и про ее парня, потому что Селеста то и дело восклицает: Боже ты мой! Вот мама узнает! Потом все стихает, только Люка скрипит во сне зубами, а с кровати Фрэн доносится какое-то бормотание. Я знаю его — так делает Карлотта, когда молится. Эти звуки меня быстро утомляют.

Вечером в кухне темно. Я об этом забыла. И мой путь по лестнице кажется короче — несколько шагов вниз, поворот направо, еще три ступеньки, последняя из которых шире других. На нижней ступеньке можно сидеть. И я сажусь. Тут неудобно и холодно; сверху дует. Остальные спальни я не проверяла. Может, где окно открыто или рама неплотно прилегает. Очень неудобно сидеть на лестнице, спиной к сквозняку. Не к чему прислониться. Дверь, отгораживавшую лестницу, убрали. Вот в чем разница: прежде можно было о нее опереться. И петель нет — только две выемки вверху и внизу косяка. Я кладу руку на ту, которая ближе ко мне. Ее закрасили. Под моими пальцами застывшие капли краски кажутся запиской, написанной по Брайлю. Мама это красила или нет? Идея двери, отгораживающей верх от низа, мне теперь нравится.