Алексей Рыбин - Фирма

Ваганян протянул Якунину листок с "бизнес-планом". При этом Артур заметно поскучнел, что слегка развеселило Вавилова.

"Вот зараза, – весело подумал Владимир Владимирович. – Думал, я ему сейчас бабки из ящика стола выну. Нет, брат, хватит. Халява кончилась".

Якунин подержал перед глазами листок, посмотрел на Ваганяна и перевел взгляд на Вавилова.

– Что-то не так? – спросил Владимир Владимирович.

– Да нет, – Якунин пожал плечами. – Все так. Просто я не знаю… Без вашей визы я такие суммы не выдаю.

– Какие?

– Двадцать штук, – спокойно ответил Якунин. – Даете добро?

Вавилов посмотрел на топчущегося с бумагой в руке Якунина, на юного Бояна, который написал на этой бумаге что-то такое, что повергло обычно спокойного первого зама в легкое подобие паники, на Ваганяна и Толстикова, подобострастно взирающих на шефа в надежде на его последнее, положительное слово.

"А смогли бы они ту историю с носорогом довести до конца? – вдруг подумал Владимир Владимирович. – Вряд ли. Нет в них масштаба".

– Дай-ка посмотреть!

Вавилов протянул руку, и Якунин подал лист с "бизнес-планом" молодого дарования.

– Так-так-так…

Вавилов пробежал глазами текст, не особенно вникая в его смысл и останавливаясь только на цифрах.

– Это что же, альбом ты запишешь, а раскрутку, все прибамбасы, считаешь, мы сами должны делать? Зачем ты нам нужен, вообще говоря, можешь пояснить? Убеди меня, – сказал Вавилов, решив проверить парня на прочность. Пусть попробует увернуться от такого наезда.

– Владимир Владимирович… – Ваганян подошел к столу начальника. – Мы же с вами говорили. Вы дали добро. Мы все подсчитали… Я не понимаю… Что-то произошло? У нас денег нет?

– Не в этом дело, – пожал плечами Вавилов. – Я должен знать, за что плачу.

– Но вы же слушали кассету? – В глазах Бояна играло какое-то странное веселье.

"На кокаине он, что ли? – подумал Вавилов. – С утра пораньше. Надо же, растащился парень, и на прием – бабки просить. Кто ж ему денег-то даст, такому торчку?"

– Да я что?.. Я к вам первым пришел, – сказал Боян, улыбнувшись светлой, открытой улыбкой. – Мне и Гольцман в Питере предлагал, и еще другие фирмы… А я к вам – думал, вы же крутые… И вообще, мне в Москве нравится работать. Со своими… Тем более все так удачно совпало.

– Что совпало? – не понял Вавилов.

– Ну, Леков-то.

– Что – Леков?

Ваганян хлопнул себя ладонями по бедрам.

– Вы что, не в курсе, Владимир Владимирович?

– В курсе чего?

– То есть как? Вы правда ничего еще не знаете?

Ваганян растерянно посмотрел на Толстикова, перевел взгляд на Бояна. Тот пожал плечами.

– О чем?

– Да Леков же умер сегодня.

– Леков?

– Ну, Василек который. Гитарист.

– Ах, этот… Понял. И чего, ты говоришь, с ним случилось? Умер? Наркота?

– Сгорел в дачном домике. А домик, кстати, знаешь чей?

Увлекшись, Ваганян перешел с шефом на "ты". Вавилов это отметил, но не стал акцентировать внимание на промашке подчиненного. Видимо, факт смерти питерского музыканта серьезно пошатнул душевное равновесие Артура Ваганяна.

– Ну, чей?

– Ромки Кудрявцева.

– Серьезно? Во, попал Рома…

– Да ладно, "попал". Дом-то – говно. Развалюха. Дача у него на Николиной Горе. А этот старый сарай – от родителей еще остался. Такая, знаешь, совковая постройка, нищета… Там он этого Лекова и держал. На Николину боялся возить. А то, врубись, спалил бы хату на Николиной – вообще труба! Но не в этом суть. А в том, что Леков сгорел. А Боян наш, – Ваганян посмотрел на заскучавшего парня, – Боян, он что хочет делать? Программу по старым хитам Василька.

– Серьезно?

Вавилов понял, что прокололся. Теперь уже всем стало ясно, что никакой кассеты он не слушал.

– Ну да. – Боян улыбался, глядя Вавилову в глаза.

Владимир Владимирович не то чтобы смутился, но почувствовал, что в кабинете возникло некое напряжение.

– Ладно, давайте решать… Что мы все вокруг да около… Сколько тебе надо денег? Двадцать штук?

– Да. Но это только предварительные затраты. Понимаете, я как раз сегодня-завтра собирался к Лекову ехать… А тут такое случилось. Ну, я сразу к вам. Думаю, сейчас нужно время не терять, а делать, что называется, по горячим следам. Извините…

Боян начал рассказывать о том, что он затеял, и Вавилов вдруг почувствовал, что ему предлагается большое, перспективное дело. Не супер, конечно, не гигантских масштабов, но вполне надежное и крепкое. А главное, доходное. И что самое приятное, не было в этом деле никаких подводных камней, никаких видимых сложностей. Начинать можно было хоть сегодня. И прибыль, кажется, гарантирована.

– Ну что же, – кивнул он, когда парень закончил свой сбивчивый монолог. – Дерзайте, господа. Валера, – он посмотрел на Якунина, – давай профинансируй все это дело. В рамках вот того, что здесь нарисовано. А потом мне отчет дай, ну и все, как полагается. Идет?

– Сделаем, – спокойно ответил Якунин.

– Тогда вперед! Юля! – Вавилов нажал кнопку переговорника. – Юля, давай, кто там следующий!

Матвеев проснулся от страшной головной боли.

В комнате было темно, и он не сразу понял, где находится. Услышав рядом тихое сопение, он с трудом повернулся на бок – шевелить головой было невероятно сложно, и для того, чтобы узнать, кто дышит за его спиной, ему пришлось аккуратно переместить все тело.

В утренних сумерках Митя увидел голую женскую спину, тонкие руки, неестественно заломленные назад, бледную маленькую попку, длинные ноги, свисающие со слишком короткой для них кровати.

"А-а, ну ясно, – подумал Матвеев. – Ясно. Значит, я до сих пор здесь. Который час, интересно?"

– Который час? – тихо спросила Оля, не поворачиваясь. – Сколько времени, а?

– Времени? – растерянно переспросил Митя. – Сейчас…

Матвеев знал Олю давно, познакомились они году в восьмидесятом на одном из привычных для того времени подпольных "квартирных" концертов. Ольга сидела рядом с Митей на полу у самых ног Гребенщикова, который пел под гитару, попивал красный портвейн и в особенно патетических местах своих песен прикрывал глаза.

В какой-то момент Митя перестал слушать Бориса, вообще перестал слышать что-либо из того, что происходило в комнатке с низким потолком, набитой народом, в этой клетушке, жилой секции блочного пятиэтажного "хрущевского" дома. Для Матвеева исчез и дом, и Гребенщиков, и портвейн, стакан с которым ему то и дело протягивали из-за спины.

Оля сидела по-турецки, касаясь Мити острым коленом, раскачивалась в такт музыке и иногда поднимала брови, словно внутренне не соглашаясь с особенно вычурными поэтическими оборотами автора.

Стадникова показалась тогда Мите настолько не похожей на всех окружающих, настолько "несоветской", что он тут же окрестил ее про себя "леди", хотя девушка и была одета в потертые джинсы, дешевенькие совковые сандалии и затрапезную футболочку, которую оттягивали вперед острые груди – судя по всему, Оля не носила лифчика никогда в жизни.