Генри Саттон - Бесстыдница

Двигаясь в танце, они приблизились к коридору. Ни слова не говоря, Джоки остановился, выпустил Мерри из объятий, взял за руку и потащил вслед за собой по коридору, ища свободную спальню.

— Извините, ошибся, — сказал он, закрывая ближайшую дверь. Однако Мерри успела заметить нагую парочку, барахтавшуюся на кровати.

Он быстро, в два шага пересек коридор и приоткрыл другую дверь. Комната была свободна, но на кровати громоздилась куча верхней одежды. Мерри подумала, что Джоки собирается свалить всю кучу на пол, но он молча взял с самого верха длинную норковую шубу, расстелил на полу и улегся на нее, увлекая за собой Мерри.

Никакой преамбулы не последовало. Да ее и не требовалось. Выпитые коктейли, интимная обстановка и затянувшееся воздержание уже и так воспламенили Мерри. Джоки стащил с нее джинсы и трусики и тут же овладел ей. Мерри вдруг испугалась, что захихикает — уж слишком эта норковая шуба щекотала ее голый зад. Но она удержалась: все-таки, что ни говори, ощущение было необычайно изысканное.

Все случилось почти мгновенно — стремительно, профессионально и захватывающе, — к полному удовольствию Мерри.

Джоки скатился с нее, а она поднялась и стала искать трусики и джинсы. Джоки, не вставая с норковой шубы, закурил и наблюдал за ней.

— Может, попробуем еще разок, попозже? — предложил он.

— Не исключено, если я еще не уйду, — ответила Мерри и отправилась на поиски ванной. Чувствовала она себя потрясающе. Просто грандиозно! Пожалуй, она примет его предложение и предастся любви во второй раз. Слишком уж долго она воздерживалась…

Мерри распахнула дверь в ванную и вошла, вся еще находясь во власти этих приятных мыслей.

В первую секунду она не поверила своим глазам — на краю ванны сидели четыре абсолютно голые женщины. Машинально шагнув вперед, она остолбенела. В пустой ванне посреди лужицы мочи лежал Гарри Кляйнзингер. Тоже совершенно голый, он обеими руками теребил вздыбленный член.

Одна из девушек хихикнула и помочилась прямо на него.

Кляйнзингер слабо постанывал. Глаза его были закрыты. Член его задрожал, на мгновение ресницы режиссера захлопали и глаза чуть приоткрылись. Мерри повернулась и пулей вылетела из ванной, моля Бога, чтобы Кляйнзингер не заметил ее или хотя бы не узнал, или в крайнем случае, чтобы не вспомнил.

Она вернулась к Джоки.

— Отвези меня домой, — потребовала она тоном, не допускающим возражений.

— Конечно, детка, как скажешь.

По пути Мерри вдруг попросила, чтобы Джоки остановил машину, вылезла, отошла в сторону, и ее жестоко вырвало.

К себе она его не впустила.

— Извини, но мне нехорошо, — сказала она, держась за ручку двери.

Джоки пожал плечами.

— Ничего страшного, детка, — сказал он. — Успокойся, все будет нормально.

И уехал.

Вот бедняга, думала Мерри. Несчастный старик. Такой внешне уверенный в себе, такой талантливый… Кто бы мог подумать, что под маской деспотичного, не терпящего возражений режиссера кроется такая слабая и беззащитная личность. Мерри вдруг стало жалко и Кляйнзингера, и себя. Ведь он вдохнул в нее уверенность, в его сильном характере она черпала силы. Прониклась к нему уважением. Осознала собственную значимость. Даже окажись на месте Кляйнзингера в этой ванне ее отец, это не было бы для Мерри таким ударом.

Она медленно, одеревенело разделась и легла в постель, свернувшись калачиком, словно пытаясь спрятаться от… от всего. От всего мира.

В течение оставшихся десяти дней съемок Кляйнзингер держался с Мерри очень отчужденно. Старался даже не обращаться к ней сам. Мерри так и распирало сказать ему, насколько она сожалеет о случившемся, но, конечно же, это было невозможно.

Апельсинового сока было на столе ровно на девять долларов. Девять стаканов. Стакан апельсинового сока в круглом баре «Поло» гостиницы «Беверли-Хиллс» стоит доллар, но людям, которые приходят туда завтракать, это по карману. Примерно на час, с семи до восьми утра, маленький гостиничный бар становится нервным узлом американской киноиндустрии. Когда в Лос-Анджелесе семь утра, в Нью-Йорке — уже десять. Фондовая биржа открыта. Посетители «Поло» могут переговариваться со своими нью-йоркскими брокерами по белым телефонным аппаратам, которые приносят по их просьбе официанты и подключают к стенным розеткам. Если вы покупаете три тысячи акций «Парамаунта» или продаете четыре тысячи акций «XX век — Фокс», то вполне можете не интересоваться платой за телефонные переговоры или за стакан апельсинового сока.

Лучшие места в баре — скамейки, расположенные вдоль всей стены овального зала. С этих скамеек телефоном можно пользоваться не сходя с места. Но этим утром в баре творилось нечто необычное. Девять мужчин группой уселись за длинный стол, тянувшийся вдоль огромной стеклянной перегородки, за которой цвел роскошный субтропический сад. Остальные посетители, сидевшие на скамейках, строили на этот счет всевозможные предположения. Впрочем, особого нетерпения они не проявляли, зная, что к концу дня неизбежно выяснят, что за разговоры велись возле субтропического сада.

Между тем участники переговоров за длинным столом представляли практически всех гигантов бизнеса развлечений, суммарной стоимостью в несколько сот миллионов долларов. Здесь были представлены все пять крупнейших кинокомпаний. Кроме того, присутствовал Айсидор Шумски из ААК, двое его коллег и еще моложавый круглолицый человек, которого никто из посетителей не узнал. Это был Джейсон Подхорец из отдела культуры Госдепартамента.

Он как раз спрашивал:

— А что такое «Гнездо птицы Феникс»?

— Летний кинотеатр на окраине Феникса в Аризоне, — объяснил Шумски. — Задрипанный кинотеатр посреди пустыни, в котором фильмы смотрят не вылезая из автомобилей. Кто-нибудь из вас бывал в нем?

Нет, никто не был.

— Почему он тогда настолько важен? — спросил Подхорец.

— Никто этого не знает. Нам так и не удалось понять причину. Однако… Знаете, как в политике — главный избирательный округ? Так вот, каким-то загадочным образом происходит так, что мнение зрителей «Гнезда птицы Феникс» определяет прием картины американской публикой.

— Но есть и другие достойные кинотеатры, — сказал Марти Голден. — Например, в Брентвуде. Или «Лев с 86-й улицы», что в Нью-Йорке. Очень показательный, чтобы судить о вкусе среднего ньюйоркца. Но «Феникс» все-таки остается непревзойденным.

— Послушайте, мистер Порец… — обратился Джордж Мелник к Подхорцу.

— Подхорец, — поправил тот.

— Да, я так и сказал. Повторите, пожалуйста, что вы рассказали мистеру Шумски и мистеру Голдену.

Подхорец доложил. Большую часть из того, о чем он рассказывал, все уже знали. Знали, например, что среди европейских кинопромышленников и даже в ряде европейских правительств назрело недовольство по поводу того, что американцы угрожают устроителям Каннского фестиваля своим неучастием в течение пяти лет, если хотя бы один из американских фильмов не будет удостоен по меньшей мере одного приза. Естественно, устроители перепугались не на шутку. Америка значила для Канна куда больше, чем Канн для Америки. Часов двадцать шли срочные переговоры, увенчавшиеся тем, что приз за исполнение лучшей мужской роли, негласно уже присужденный блестящему молодому комику из Чехословакии, достался Эдгару Синклеру. Решение было принято буквально в последнюю минуту, и скандала избежать не удалось.