Ольга Славникова - 2017

Напряженно отслеживая Татьяну, то пропадавшую, то вновь возникавшую, Крылов не увидел, как красноармейцы повернули на Вознесенский. Мельком бросив взгляд, он обомлел. Ряженые войска сближались в лоб. Пространство свободной брусчатки между ними, отмеченное посередине воздушным, вибрирующим на ветру стаканчиком из-под мороженого, стремительно сокращалось. По обе стороны парада толпа буквально висела на цепи милиционеров; менты, распятые этим чудовищным весом, не разнимали напряженных рук, словно связанных мертвыми, набухшими кровью узлами; с некоторых давкой посбивало праздничные светлые фуражки. Быстро глянув вверх, Крылов увидел, как отцы рифейской столицы спешно покидают трибуну, прикрываемые прямоугольными спинами охраны.

Между тем красноармейцы поменяли шаг – и вот уже первый вал шинелей, рассредоточиваясь, бухая сапожищами, тяжко перешел на бег. Задние ряды, приотстав на несколько секунд, неудержимо потянулись за первыми, точно под красноармейцами накренили площадь, сливая их вперед, на классового врага. Шеренги белогвардейцев споткнулись, черное знамя плеснуло и словно попыталось краем ухватиться за падающее древко. Передние буденовцы уже скакали, как кони, далеко обгоняя ряженого комиссара, ковылявшего точно на иголках; оркестр захлебнулся; чей-то огнедышащий громкоговоритель, перекрыв оркестр, принялся выкрикивать не то угрозы, не то панические сумбурные команды.

Между тем ряды белогвардейцев выровнялись и перешли на гражданский скорый шаг; некоторые офицеры делали странные движения, будто на ходу поглядывали на часы. Один, светловолосый, с пеликаньим мешком второго подбородка, приотстал, копаясь; потом, будто делая что-то сугубо частное, не касающееся посторонних, прицелился.

Сухой и крепкий выстрел прозвучал, словно об колено сломали сук; ряженый комиссар подпрыгнул, как вратарь, берущий мяч у верхней штанги, и скорчился на брусчатке. В первый момент от него отхлынули свои, давая увидеть, как сучат короткие ноги в морщинистых сапожках. Тут же одиночные выстрелы заскакали, будто блохи; еще один красноармеец тяжко, по-бабьи, осел и повернулся к небу плачущим лицом; другой перескакнул через него, раскручивая в воздухе свистящую, воркующую цепь. Многие сдирали на бегу тяжелые шинели, доставая железные прутья, похожие на гири от ходиков самодельные нунчаки. Какой-то милиционерик выпрыгнул наперерез бегущим, завертел головой, паля из табельного в воздух; его немедленно сшибли, раздался чмокающий звук, похожий на звук чудовищного поцелуя, и милиционерик пополз, весь неестественно вывернутый, зажимая красной рукой набухшее под сердцем черное пятно.

Крылов смотрел на бойню совершенно отстраненно, точно в мозгу у него отключился переводчик с внешнего на внутренний язык; он совершенно не чувствовал ног, только ботинки, туго зашнурованные, словно накачанные каким-то бесплотным гудением. Татьяна, работая локтями и изворачиваясь, пробиралась наискось через людскую массу, все еще спокойную, даже ленивую; время от времени она выбрасывала вверх растопыренную руку в задравшемся зеленом рукаве, и Крылов ответно вскидывал свою. Солнечная картинка на том берегу сине-полосатого пруда была нереально отчетлива: там, по-видимому, еще ничего не знали, и фольклорные артистки, похожие в кокошниках на бумажные кораблики, плыли хороводом по яркой лужайке, потряхивая треугольными платочками. Мельком взгляд Крылова зацепился за еще одно знакомое лицо. Разумеется, это был соглядатай. Он сидел буквально в десятке метров от Крылова, взгромоздившись на один из гранитных шаров, что украшали крыльцо старинного горного колледжа; карикатурно напоминая Мюнхгаузена на пушечном ядре, соглядатай пришпоривал каменную сферу каблуками, при этом не выпуская из рук тяжелой, норовившей его перевесить пластиковой сумки. Обзор у шпиона был превосходный; на физиономии его, где все черты напоминали предметы на поехавшей скатерти, отражался ужас. Вдруг соглядатай запрокинулся, вперившись взглядом в неестественно чистое праздничное небо: там нарастал какой-то грозный клекот, сопровождаемый гладким, почти беззвучным свистом, от которого губы Крылова занемели, обметанные дрожью.

В ту же минуту из-за мэрии, из-за торчавших на крыше статуй колхозниц и сталеваров, похожих на завернутых в старые газеты Аполлонов и Артемид, вылезли, темнея и сверкая против солнца, тяжелые федеральные вертолеты. Подхваченные в трех местах мерцающими винтами, крутившимися словно бы в разные стороны, грузные машины напоминали кувалды со стрекозиными крылышками и были нелепы в воздухе, будто тяжкое дневное сновидение. Распространяя низкий ветер, которым захлебнулись праздничные флаги, вертолеты зависли над площадью, где битва белогвардейцев с буденовцами превратилась в сплошное чавкающее, матерящееся месиво. Крылова, видавшего всякие драки, замутило от этих окровавленных куч, от скользкого шевеления раненых, придавленных убитыми. До конца поверить в реальность бойни было невозможно: в рядах, прижатых к милицейскому оцеплению, было почти не слышно женских криков, и глаза у многих зрителей были такие, точно они смотрели в стенку. Со своего проклятого места, до которого Таня, относимая в стороны начавшейся качкой, все никак не могла добраться, Крылову было видно то, что осталось от комиссара: казалось, будто он внутри своей одежды разбился на части, как фарфоровая фигурка, и на лбу его темнела словно убитая муха. Крылов понимал, что стоит ему спуститься на брусчатку, как он перестанет видеть Таню и все почти наверняка будет кончено. Слово «кончено» отдавалось в нем, как одновременный удар по всем клавишам какого-то чудовищного черного рояля. Он взглядом пытался передать Татьяне силы, и она, в перекрученной кофте, с яркой царапиной от кисти до локтя, делала новый рывок в тяжелых человеческих волнах. С момента ее появления на лестнице метро прошло каких-то полчаса, и за это время на площади успели умереть десятки человек.

Между тем из вертолетов кольцами выкинули снасти, и по ним заскользили вниз плечистые фигуры, упакованные в нечто вроде рыжего хитина. Одновременно из переулков в пеструю толпу вклинились, бликуя шлемами и работая похожими на цинковые корыта глухими щитами, двойные цепочки ОМОНа. И тут Крылов впервые ощутил тектонический сдвиг раскачавшейся толпы: все, стоявшие рядом, повалились, будто в резко затормозившем вагоне метро, потом сдавило, дернуло, ступени под ногами превратились в ямы опасной глубины, куда ряды стоящих осыпались, как земля. В глазах у Крылова мелькнула зеленая Танина кофта, тут же поблизости сверкнуло и охнуло, словно из мира деревянными клещами выдрали кусок воздушной и каменной плоти. Над Крыловым затряслись слоистые ветви порозовевшего клена, и оттуда вдруг посыпалась какая-то черная ягода, резко хлестнувшая Крылова по плечу.