Лоуренс Норфолк - В обличье вепря

Еще бы ему не хотелось, прикидывал — уже потом, задним числом — Сол. Тогда же он обратил внимание только на то, что пьяный по-прежнему лежал на полу вагона. Служащий, который, видимо, и должен был вытащить его на платформу, ушел вместе с больным. Входящим в вагон пассажирам только и оставалось, что перешагивать через простертую на полу фигуру. Мужчина в синем комбинезоне нагнулся было, чтобы разбудить его, потрепав по плечу, но остановился он как раз на самом проходе, и те, кто напирал сзади, вынудили его пройти дальше в салон. Двери захлопнулись.

Сол стоял чуть в стороне от места происшествия и смотрел, как поезд набирает ход. И тут вдруг до него дошло — то, что он должен был понять еще тогда, когда «пьяный» упал на пол, или, может быть, еще раньше, когда ему показалось, что тот рассмеялся во сне.

Но и больной, и пьяный принадлежали к числу тех людей, на чьи социально ориентированные сигналы не принято обращать внимание. Отказ в сочувствии был следствием допущенного ими нарушения публично принятых норм поведения. «Больной» это понял, именно на это он и сделал ставку. «Пьяный» был выше общественного понимания. Поезд сообщил часть своей собственной динамики телу, чья голова лежала на плече у больного. Сол уже понял, что «больной» осознал ситуацию гораздо раньше остальных, может быть даже, что и с самого начала. Но решил на время подавить приступ тошноты и, невзирая ни на что, продолжить свой путь. Вероятнее всего, он прикинул, что, в конце концов, «пьяный», чье присутствие ему приходилось терпеть и чье тело навалилось на его собственное, на мертвого пока не похож.

Сол так и не узнал, что в конце концов встревожило оставшихся в вагоне пассажиров. Сигналы, подаваемые мертвым, подумал он позже, ускользают от общественного внимания ничуть не хуже сигналов, подаваемых пьяным. Едва ли не в тот же самый момент, как поезд тронулся с места, хорошо одетая женщина посмотрела вниз, туда, где, уже невидимый Солу, лежал пьяный. И выражение у нее на лице переменилось моментально: раздражение, потом недоумение и тут же, следом, осознание. Она поднялась с сиденья, рот ее пару раз открылся и закрылся. Пожилой мужчина ладонью прикрыл жене глаза. Остальные просто сидели и смотрели. Окна неслись мимо, как кадры отснятого фильма, действие нарастало. Сол видел, как молодой рабочий сделал стремительный шаг в сторону, он явно пытался до чего-то дотянуться. До девушки, решил он, до чего и до кого же еще. Но она уже давно успела перейти в дальнюю часть вагона. Как так вышло, что ни он сам, ни рабочий не обратили на это внимания? Поезд набирал скорость. А вот и она, небрежно оперлась на противоположную дверь. И — никакого внимания трупу, лежащему у ее ног. Она смотрела на Сола.

И он понял. Понял, что пыталась отыскать картина с транспаранта на захламленной и запущенной скотобойне его воспоминаний. Ветер стих. Человек, стоящий на помосте, поймал наконец сбежавшую от него веревку и туго натянул угол полотнища. Сол развернулся и пошел по набережной. Вскоре показался мост Мирабо, за которым уже виден был его дом. Света в окнах не было.

Еще с неделю или около того после происшествия он подбирал со скамеек в парках и с автобусных сидений растрепанные газеты и просматривал те полосы, на которых люди кусают собак, а разлученные в раннем детстве сироты оказываются заблокированными в застрявшем лифте. Какому-то человеку из Клиши предъявлено обвинение в том, что он держал свиней в квартире пятиэтажного дома; сын почтальона обнаружил «несколько комнат, забитых» неотправленными письмами, в доме своего покойного отца, а труппа лилипутов из восточногерманского цирка, отправившегося в турне по европейским городам-побратимам, сбежала в полном составе в Брауншвейге, прямо посреди представления. И — ни единого пьяного бизнесмена, который умер бы во сне в метро в прошлую пятницу, ни единого трупа, который прокатился бы из конца в конец через весь Париж, при том что попутчики всю дорогу либо игнорировали его, либо попросту не замечали. Интересно, что было со всеми этими пассажирами после того, как поезд отошел от Аустерлицкого вокзала, думал Сол. Ему казалось, что они исчезли, уехали по железнодорожной ветке, по которой поезда ходят только в один конец — в страну, где ничего и никогда не происходит. Куда ведут эти рельсы? Зашипели отпущенные тормоза, застучали сочленения между вагонами — по всей длине поезда. Когда вагон поравнялся с ним, он поднял голову.

Волосы упали ей на лицо. Теперь эта девушка воспринималась как-то отдельно от всех прочих пассажиров, которые всячески старались держаться подальше от лежащего на полу трупа. Мертвый разделил живых, мертвые часто так делают, пришло ему в голову позже. Среди них были те, кто не захотел обращать внимание на умирающего человека, те, кто искренне принимал умирающего за пьяного, и те, что перешагнули через труп. Один попытался прийти на помощь, но уступил давлению большинства. Через пару секунд кто-нибудь из них призовет к порядку и спокойствию. Возможно, объявится доктор, который едет на Пляс д'Итали на свидание с любовницей. Вняв его призыву, все прочие погрузятся в молчание и отпустят себе грехи, покуда он, стоя на коленях, будет упорно и тщетно пытаться нащупать пульс.

Но все это будет еще через пару секунд. Ибо пока они пытались разыгрывать жертв, и представление у них, с точки зрения Сола, выходило довольно убогое. С какой бы радостью они сейчас выбежали из вагона, хлынули из вдруг раскрывшихся дверей спотыкливой повадкой впавших в панику животных — или пациентов психиатрической клиники.

Но был ли среди них хоть кто-то, кто оказался бы в состоянии выкрикивать зычным голосом слова приказов или лупить полицейской дубинкой по стенам вагона? Из всех участников этой драмы только он один стоял сейчас снаружи, на платформе. Пожилая чета, благочестиво ушедшая с головой в молитву, буржуазка, молодой рабочий, еще не до конца стряхнувший с себя остатки счастливой грезы, в которой он жестом защитника и спасителя прижимал эту девушку к своей груди — или клал руку на ее грудь. А вот и она сама.

Он перешел через реку по мосту Мирабо, к своему дому. Наружная дверь сперва не пожелала открываться, а потом вдруг распахнулась настежь, когда он налег на нее всем своим весом. Допотопный лифт ждал его. Здешние жильцы неизменно норовили закрыть обе двери и, нажав на красную бакелитовую кнопку, отправить лифт на нижний этаж. С грохотом закрылась медная решетка. Где-то высоко у него над головой дернулся кабель, и кабина передернулась ответной дрожью. Он поплыл вверх сквозь тихое здание.

Если быть до конца честным, то он солгал. Хотя бы перед самим собой.

Войдя в квартиру, он принялся ходить из комнаты в комнату, повсюду включая свет. Из кухни он прихватил стакан и бутылку американского виски, потом пересек маленькую столовую и расположился у придвинутого к самому окну стола. Днем окно выходило на реку, на здание Радио Франс и на беспорядочно сбившиеся в кучу крыши района Мюэтт. Сейчас стекло отражало и заключало в раму изображение комнаты с невысоким потолком. Радом с дверью переполненные книжные полки, частично закрытые кушеткой и двумя деревянными стульями с прямой высокой спинкой, а перед ними — маленький кофейный столик. На переднем плане доминирует лицо мужчины: ему под пятьдесят, а может быть и слегка за пятьдесят, волосы у него черные или темно-русые и редеют. Он закрыл глаза, и экран сразу стал черным. Он открыл глаза.