Мартин Эмис - Лондонские поля

— Ну а мне сегодня вилы, — сказал Кит. Старайся, чтоб от тебя многого не ждали. — Валяться мне лапками кверху.

— Ладно, удачи.

— Спасибо, Тони. Ваше здоровье.

В 7.50 двойные двери снова со значением распахнулись: гомон на мгновение запнулся, а затем сменился шумом, какой бывает на школьном дворе, — воплями и грубым смехом. Кит обернулся. Не слишком быстро. И посмотрел в сторону входа с ухмылкой, которая всегда была у него наготове. Четыре японца. Вот этот! Пол Го! В гробу его видел! Долбаный маньяк двадцаток на тройном! В полчаса уделал двоих метателей из верхней десятки! Выбрался из силков на максимуме! Никогда не улыбается! Сделал концовку в 170 очков!.. Не спрашивай о противнике. Кит отхлебнул из кружки с лагером. Итак, Пол Го побил Тедди Зиппера: у проворного в метании азиата нашлось то, что требовалось, чтобы взять верх над ломовиком из Южного Лондона. Пока стадо избранных расступалось, чтобы вобрать в себя его противника, Кит не отрывал ехидного взгляда от стойки. Затем он обернулся, пару мгновений выдерживал непостижимую жестокость, изливаемую глазами-щелочками Пола Го, прощально всем покивал, облизнул правую щеку и не торопясь отчалил в дым, в шум — и в волны любви всего паба.

— Он идет сюда, — сказал Гай. — Думаю, подойдет. Да, конечно, он выглядит… готовым на все.

— Правда же? — сказала Николь. — Мне нравится его накидка: прямо электрический скат какой-то.

— Нам, наверное, понадобятся еще стулья. Если он к нам подсядет, то нам, пожалуй, понадобятся стулья, и побольше.

Все еще оставаясь на некотором расстоянии, Кит теперь как бы шел через строй своих приятелей и поклонников. Рукопожатия, смачные хлопки ладонью о ладонь, яростные и нелепые подмигивания — а огромная его голова с сухими волосами все дергалась и дергалась в знак узнавания и признательности. Похожий на Генриха VIII с его цыплячьими ножками, он игриво шлепал по рукам, предлагавшим ему выпивку, и отбрасывал через плечо лишние сигареты. Из-за его спины возникали смеющиеся лица.

— Он похож на гаммельнского Крысолова, — заметила Николь.

— Он похож… — сказал Гай в сомнении, но с таким восторгом, что уже никак не мог не закончить. Он не мог себе представить, что когда-нибудь снова почувствует себя выше Кита: так ярко была в том выражена мужская первооснова, таким положительным был ее заряд. — Он похож на Мармадюка.

Наконец он приближался к их столику, идя спиною вперед и размахивая, как ветряная мельница, руками — перед Кёртли, Дином, Ходоком, Збигом-первым и Збигом-вторым, Богданом, Петром, Норвисом и Шекспиром.

— Удачи, Кит, — воззвал Гай, поднимая кружку, но оказалось, что слишком рано, потому что Кит все еще вытягивал шею, чтобы уделить внимание тому или иному приветственному или подбадривающему возгласу.

— Удачи, Кит, — повторил Гай.

— Да, Кит, удачи тебе, — поддержала его Николь.

Теперь он глядел поверх них, повелительно и призывно помавая руками.

— Наверно, нам понадобятся еще стулья, — сказал Гай.

— Ладненько, — сказал Кит, льстиво фыркая. — Гай, Ник: Дебби. Это вот Дебби. Дебби? Это Энэлайз. Энэлайз? Вот Петронелла. Петронелла? Познакомься с Игбалой. Игбала, познакомься… познакомься… э-э… познакомься…

— Кит!

— Прости, дорогая…

— Я Сутра! — сказала Сутра.

— Это Сутра, — сказал Кит: с Сутрой он знался не очень-то давно.

— Думаю, надо принести еще стульев.

— Ладненько. И что же будем? Для тебя, Дебс, стакан молока, так ведь?

— Кит!

— О боже, — сказал Кит, закатывая глаза в величайшем отвращении. — Вот и лето к нам явилось. Вы только поглядите, что за драная кошка сюда приползла. Поглядите, что это за долбаная тварь вылезла к нам из-под крыльца.

Гай и Николь подняли головы и обернулись: позади них стояла увядшая блондинка — точнее, призрак блондинки. Она глядела на Кита с выражением, которое можно было принять за немое вожделение.

— Я еще стул принесу.

— Гай! И шевельнуться не вздумай. Она же, блин, уже на бровях, — сказал Кит, проходя у Гая за спиной. — Ты. Уматывай отсюда, мать твою так и не так!

— Нет. Я, э-э, принесу-таки еще один стул.

С каждым разом Гай оправлялся за стульями все дальше и дальше; когда он вернулся с очередным свободным, пробираясь, как сквозь частокол, через несущиеся отовсюду крики нуждающихся, и, как слаломист, увертываясь от многочисленных столиков и посетителей, то нашел Кита смягчившимся: тот гостеприимно помахал рукой.

— Триш, типа, — сказал Кит, когда Триш медленно уселась. — Пинту водки, так, что ли? Ведерко денатурата? — он принялся заказывать выпивку, никоим образом не пренебрегая ни единым из характерных для него жестов и ужимок: ни шквалами людоедского подмигивания, ни надуванием губ, ни задиранием кверху большого пальца или троекратной демонстрацией сложенного из пальцев колечка; всем этим он ублажал надежды и успокаивал опасения бесчисленных приверженцев, последователей и прочих поклонников и поклонниц Кита Таланта, которые так плотно заполнили все вокруг, как, казалось, они могли бы заполнить его собственный дом. Домашняя встреча: Кит играл у себя дома.

— Чтоб вас всех! С минуты на минуту сюда и Кэт может пожаловать. Я тут прям как этот чертов Нефнер [86] Нарочито искаженное произношение (имеется в виду Хью Хефнер, основатель «Плейбоя»). ! — Я никогда, никогда не делал тайны из своего, своего преклонения перед этими, как их? женскими чарами. Взгляните-ка сюда, — проговорил Кит, оборачиваясь к Дебби и обдавая ее горячим дуновением своего взгляда. — Мисс Дебби Кенсит. Сегодня ей шестнадцать. Встань-ка, девочка.

Дебби поднялась на ноги. Черная сетчатая майка живо обрисовывала спрятанные в ней груди; свободные белые бриджи были по последней моде напущены на тугие черные шортики; далее следовали две полоски обнаженной плоти, а затем — плотные розовые трубы длинных шерстяных гетр. Круглое личико Дебби было приятным, более чем приятным, пока она не разулыбалась как майская роза. Этой улыбке Дебби многим была обязана — например, тем, что она наполовину уменьшала ее «ай-кью». И это уводило, если вы шли следом, в мир леденцов и лени, в мир смятения и детских потуг иметь дело с любовью и болью (хотя один только Кит знал, каковы на ощупь ужасные десятки, что лежали, подрагивая, на серванте или каминной полке). Гай, обнаруживший, что его каким-то образом успокаивает созерцание поразительной всеядности Кита, всегда полагал, что только в тридцать пять или сорок лет человек обретает достойное его лицо. Дебби продемонстрировала, что лицо можно обрести и в шестнадцать. Вот только слово «достойное» было здесь неуместно; нет, ни в коей мере.

— Как есть, шестнадцать, — продолжал Кит. — Чиста, как свежевыпавший снег. Девственница, блин; хранит себя для мужчины своей мечты. Я вот, я не прикоснулся к ней и пальцем. Ни разу. Можете не сомневаться. Потому как она особенная. Особенная. Для меня — особенная.