Мартин Эмис - Лондонские поля

Даже авторы Ветхого Завета ожидали светопреставления «во скором времени». Во времена же массовой дезориентации и беспокойства… Но я стараюсь игнорировать положение вещей в мире. Надеюсь, что с ним будет покончено. Не с миром. С положением вещей. Мне требуется время, чтобы я мог заняться этим небольшим образчиком безвредного эскапизма. Мне требуется время для прогулок по Лондонским Полям.

Порой я думаю, удастся ли мне оставить мировую ситуацию за пределами романа: кризис, который теперь иногда называют Кризисом (не может быть, чтоб они это всерьез). Возможно, кризис — это что-то вроде погоды. Может, исключить его из повествования невозможно.

Достигнет ли он того разрешения, какого, как представляется, он вожделеет, — достигнет ли Кризис своего Разрешения? Может, это заложено в самой природе зверя? Поглядим. Я, конечно же, надеюсь, что нет. Я потерял бы многих потенциальных читателей, и вся моя работа оказалась бы напрасной. Такая вещь — вот она и стала бы настоящей блудницей.

Подобно цветам на могиле, упокоившей мать сентиментального хулигана, цветы Кита, стоявшие в вазе на круглом столике, клонились и клонились в дремотной праздности. Николь с самого начала взирала на них с недоверием. Их краски говорили ей о пудинге, о бланманже — о свинцовом бульоне, разлитом по пастельным тарелкам: скудость простонародных поминок по какому-нибудь престарелому тирану, лакомство какой-нибудь попугаичьей старушки из паба, вот уже тридцать лет как помешанной.

Она обнаружила, что цветы эти, вместо того, чтобы осиять ее квартиру (как это предсказывал Кит), сделали ее в той или иной мере непригодной для жилья. В Индии (где Николь однажды побывала) определенные цвета ассоциируются с определенными кастами. Эти цветы принадлежали к низшим кастам, находились вне каст, были неприкасаемыми. Но Николь их не выбрасывала. Она к ним не прикасалась (к ним не хотелось прикасаться). Ожидалось, что Кит Талант придет сюда, а потому цветы следовало оставить. Николь еще не знала, что голубые глаза Кита совершенно слепы или непроницаемы для цветов. Он не заметил бы ни цветов, ни их отсутствия. В точности как вампиры (еще один класс тварей, которые не могут переступить твой порог, не будучи приглашенными) не оставляют отражений в стеклах или зеркалах, так и цветы, за исключением обычного своего назывного смысла (он знал, что пташки их любят, так же, как и пчелы), не сообщали голубым глазам Кита ровным счетом ничего.

Он позвонил вовремя, как раз когда цветы умерли. Даже еще только снимая трубку, она чувствовала — она чувствовала себя так, как чувствуют себя, когда дверной звонок заливается в ночи наподобие тревожной сирены. Досадная ошибка — или действительно дурное известие. Она собралась с духом. После нескольких повторных звонков, каждый из которых подчеркивался бранчливыми непристойностями Кита на другом конце провода, она расслышала пронзительные вопли и словно бы звуки удушения, оглашавшие «Черный Крест» в четверть четвертого. Хотя пабы были теперь открыты практически круглосуточно (один такой паб располагался возле поворота в тупиковую улочку), они по-прежнему взрывались криками в прежнее время закрытия: срабатывали воспоминания, закодированные глубоко в их генах… Тон Кита был приторно дружеским; он, казалось, выражал сочувствие по поводу совместного бремени (неисправная бытовая техника; негодное обслуживание; жизнь, жизнь), как будто они знали друг друга долгие годы — как, в некотором смысле, думала она, и было на самом деле.

— Лишь скажи мне, моя радость, — сказал он словами из этой заунывной веселой песенки, — я примчу к тебе немедля.

— Чудненько, — добавил он, когда Николь ответила согласием.

К визиту Кита Николь привела себя в порядок с заботливым прилежанием.

Когда Николь была маленькой девочкой, у нее была подруга-ровесница, которую звали Энола Гей. Энола участвовала во всех интригах и розыгрышах, затеваемых Николь, в ее вспышках раздражения, в ее капризах и голодовках, во всем ее домашнем терроризме. Она обладала той же сноровкой, тем же даром всегдашнего знания о том, как будут разворачиваться события. Энолы в действительности не существовало. Николь ее придумала. Когда пришла юность, Энола уехала и совершила нечто ужасное. После она хранила страшную тайну. Она родила чудовищного ребенка, малыша по имени Малыш.

«Энола, — бывало, шептала во тьме Николь. — Что ты наделала, гадкая девчонка? Энола! Энола Гей… »

Как ни чудовищен был ребенок, благодаря Малышу Энола сияла светом множества солнц. Николь знала, что сама она никогда не породит подобного света. Она была живой, она была божественно яркой; когда она проходила по улицам, ее, казалось, освещал персональный кинематографист. Но это не было тем светом, которым пылала Энола Гей. Тот свет происходил из основной женственной силы: размножения, распространения . Будь у Николь такой свет, сила ее приближалась бы к бесконечности. Но его у нее не было и никогда не будет.

В ее случае свет шел по-иному… Черная дыра, которую так долго лишь предсказывали в теории, теперь, к ликованию Николь, является установленным астрономическим фактом: Сигнус X–I. Это двоичная система: черная дыра обращается вокруг звезды, масса которой в тридцать раз больше массы нашего Солнца. Черная дыра имеет десять солнечных масс, но она не шире Лондона. Она — ничто; она — просто дыра; она выброшена из пространства и времени; она свернулась в свою собственную вселенную. Сама ее природа препятствует тому, чтобы кто-либо мог узнать, что она такое: неприступная, неосвещаемая. Ничто не движется достаточно быстро, чтобы от нее убежать. Для матушки-Земли скорость убегания составляет одиннадцать километров в секунду, для Юпитера — пятьдесят девять километров в секунду, для Солнца — шестьсот двенадцать километров в секунду. Для Сириуса В, первого белого карлика, обнаруженного астрономами, скорость убегания составляет 7 840 километров в секунду. Но для Сигнуса X–I, этого черного лебедя, скорости убегания не существует. Даже свет, распространяющийся со скоростью 300 000 километров в секунду, не может убежать от него. Вот что я такое, обыкновенно шептала она сама себе после секса. Черная дыра. Ничто не может от меня убежать.

Содомия причиняла Николь боль, но не в буквальном смысле; страдала она из-за того, что в ее личном опыте содомия фактически преобладала. Это было единственной вещью, которую она не могла ни понять в себе, ни простить. Насколько распространенным было такое преобладание (и такое вот редкостное унижение, с которым тщишься убедить себя, что ты в этом деле не одинока)? Это ничуть не походило на мастурбацию, которой, как все втайне знают, все втайне занимаются, за исключением сдвинутых фанатиков, страусов и лгунов. Мастурбация представляет собой открытую тайну, пока тебе не исполняется тридцати. После этого она становится тайной закрытой. Даже современная литература по большей части умолкает о ней на этом этапе. Это молчание Николь считала отчасти ответственным за промышленные масштабы современной порнографии — той формы порнографии, в которой мастурбация является единственным сюжетом. Каждый мастурбирует на протяжении всей своей жизни. Литература же в целом снимает с себя ответственность за эту правду. Следовательно, с этим приходится управляться порнографии. Не изящно и не успокоительно. Лишь насколько это в ее силах.