Джон Фаулз - Червь

О: Кое-что я ему открыла, но не всё. Всего до конца не откроешь.

В: А что вы видели себя горящей в безбрежном пламени — вправду ли было такое?

О: Было. Из подожжённого солдатами дома метнулась девчушка лет четырнадцати. Пламя её жестоко попалило, платье в огне. Сердце надсаживалось глядеть, как все вокруг, вместо чтобы тронуться её муками, хохочут и потешаются. В клочья бы их разорвала! Девчушка — ко мне. Гляжу — а она точь-в-точь я до своего прегрешения. Вскочила я, бросилась к окну… Имей я хоть сотню жизней — все бы отдала, лишь бы до неё дотянуться, помочь. А стекло между нами — ах, беда, беда — крепче каменной стены. Господи Иисусе! Бью его, бью — не поддаётся. А бедняжка горит, горит в двух шагах от меня, плачет прежалостно, криком кричит. Вспомню — слёзы наворачиваются. Как теперь вижу. Тянет ручонки: «Помогите!» — точно слепая. А я хоть и тут, рядом, но всё равно как за тысячи и тысячи миль: помочь ей бессильна.

В: Это и прочие жестокие видения — не обнаруживали они зримых указаний, что события происходят в этом мире?

О: Совсем как в этом: любви нет и помина, одна лютость, смерть, боль. И подпадают этой участи все невинные, да женщины, да дети, и нет никого, кто бы положил этому конец.

В: Делаю вам прежний вопрос: не увидели вы среди этих картин привычного облика либо местности, относящихся до этого мира?

О: Что наш мир, не поручусь, но что такой мир возможен, знаю твёрдо.

В: Так, стало быть, не наш?

О: Разве что Китай: лица у людей как у китайцев, как их рисуют на фарфоровых чайниках и прочей посуде. Кожа пожелтее нашей, глаза узкие. И ещё я видала, что побоище это освещают как бы три луны. Они в окне два раза мелькнули. И от их света всё вокруг казалось ещё ужаснее.

В: Три луны? Хорошо ли вы видели?

О: Одна большая, две малые. Усмотрела я злые дива и того удивительнее: огромные кареты, что имели внутри себя пушки, бегали по земле резвее наирезвейшего скакуна; пребыстрые крылатые львы с рыканием носились по воздуху, будто разъярённые шершни, и бросали с высоты на врагов большие гранаты, делая несказанные разрушения. Целые города обращались в развалины — такой вид, сказывают, имел Лондон после Великого пожара [145] Великий лондонский пожар, происшедший в 1666 г., уничтожил половину города . Видала я высоченные башни из дыма и пламени, выжигающие всё внизу; где они поднимались, делался ураган и трясение земли. Ужасающие картины, против такого и наш мир может почесться милосердным. Но я поняла, что злодеяния эти зачинаются от семени, лежащем как раз в нашем мире. И мы бы не уступили тем в жестокости, имей мы ту же бесовскую сноровку и ухищрённость. Не своей волей человек творит беззакония, но произволением антихристовым. И чем дольше над нами его власть, тем горше наши бедствия, а в исходе всего — огненная погибель.

В: Все вы таковы: только и знаете каркать. Неужто ты из своего окна ничего, кроме бедствия, не увидела?

О: Лютость, одну лютость.

В: Так, стало быть, то был мир без Бога. Может ли статься, чтобы такой мир существовал? Спору нет, люди бывают всякие: попадаются между ними и жестокие и не праведные. Но чтобы в целом свете лишь такие и водились, это прямой вздор. Примеров таких не бывало.

О: То было пророчество: таким может учиниться свет в будущем.

В: Господь не попустит.

О: Кто как не Он уничтожил за грехи и идолопоклонство Содом и Гоморру.

В: Всего два города среди многих! Тех, кто исповедовал веру истинную и верил слову Его, Он не тронул. Но будет об этом. Рассказывайте дальше про своего червя. «Червь!» Название впору.

О: Так вот и горело невинное дитя у меня на глазах, и я, стоя у окна, принуждена была наблюдать её гибель. Отчаяние отняло у меня силы, я опустилась на пол. Не стало больше мочи глядеть. А и пожелай — не смогла бы, потому что стекло затянулось непроглядным туманом, да и шум, благодарение Богу, стих. И вдруг покой озарился, и в дальнем конце я приметила Его Милость, но от необычности его вида едва-едва узнала. Платье на нём было, какое носят в Вечном Июне: такая же шёлковая курточка, такие же штаны; притом теперь он был без парика. Он смотрел мне в лицо с грустью, но и с нежным участием, точно как желал выразить, что принёс известие не о новых мучениях, но об избавлении. Он приблизился, поднял меня на руки и бережно положил на скамью, а потом низко склонился надо мной, и взгляд его изображал такую сердечность и ласку, какие я от него не видела, сколько мы друг друга знали. «Помни обо мне, Ребекка, — молвил он. — Помни обо мне». И нежно, по-братски, поцеловал меня в лоб. И всё смотрит, смотрит мне в глаза, и мнится мне, будто лицо у него теперь — лицо Того, Кого я видала на лугу в Вечном Июне. Того, Кто прощает все грехи и посылает отчаявшимся утешение.

В: «Помни обо мне…» Я, сударыня, тебя тоже запомню, уж будь покойна. Ну что, это последняя ваша байка? Его Милость возвеличился до Господа всех, до Искупителя?

О: Пусть будет так: по твоей грамоте ничего другого и не выйдет. Я же мыслю иначе. И восчувствовала я тогда такую радость, что преклонило меня ко сну.

В: Ко сну? Из ума надо выжить, чтобы заснуть при такой оказии.

О: Не умею объяснить. Мне чаялось, если, закрывая глаза, я буду видеть перед собой этот добрый взгляд, то души наши соединятся. Он, как любящий супруг, любовью своей навевал покой.

В: Только ли душами вы с ним соединились?

О: Стыдно тебе должно быть за такие мысли.

В: Не поднёс ли и он тебе какого зелья?

О: Взгляд его — вот и всё зелье.

В: А что твоя баснословная Святая Матерь Премудрость — не являлась она больше?

О: Нет. И Дик тоже. Только Его Милость.

В: И где же ты пробудилась? Вновь, поди, на небесах?

О: Нет, не на небесах, а на ложе скорбей: на полу пещеры, в которой мы оказались вначале. Хотя, пробудившись, я и точно мнила себя пребывающей в тех самых пределах, где я так сладко уснула и будто бы имела блаженнейшее отдохновение. Но скоро я ощутила, что у меня отнято некое великое благо и что тело моё продрогло и онемело, оттого что теперь на мне и ниточки не осталось от моего майского платья. Тут вспомнила я Святую Матерь Премудрость и поначалу, как и ты, подумала, что Она являлась мне в сонном видении. Но вслед за тем поняла: нет, то было не видение. Она ушла, и приключилась у меня горькая утрата, перед которой пропажа платья ничто: душа моя во всей наготе извергнута обратно в этот мир. Потом внезапно, точно гонимые ветром осенние листья, налетели новые воспоминания: о тех троих, кого я видала на лугу. И лишь теперь я догадалась, кто были эти трое. А были это Отец наш, Его Сын, живой и убиенный, а с ними Она; косцы же их суть святые и ангелы небесные. Вспомнила и того, кто привёл меня к познанию этой священной истины. И сердце у меня защемило, как почуяла я в сыром воздухе пещеры едва слышное летнее благорастворение Вечного Июня, и я совершенно уверилась, что то был не сон, а явь. Только подумать, кто сподобил меня своим явлением! А я и узнать их по правде не успела. И покатились у меня слёзы. Я, глупенькая, почла эту утрату бедствием горше всех бедствий, какие были мне представлены. Оно понятно: я тогда ещё была исполнена суетности, блудного духа, пеклась лишь о себе, вот и вообразила, что меня презрели, отринули, что я не выдержала сделанного мне великого испытания. Поверглась я на колени прямо на каменном полу и взмолилась, чтобы меня воротили туда, где мне спалось так сладко… Нужды нет, нынче-то душа моя вразумилась.