Джей Рейнер - Доизвинялся

Некоторое время Джеффрис молча смотрел на листок бумаги у себя в руке, а потом аккуратно его сложил. Предвечерний дождь выстукивал над нами аплодисменты по огромному семейному зонту, под которым мы укрылись. Щелкали и жужжали фотокамеры, телеобъективы пригвоздили нас стальными взглядами, от вспышек и софитов по брюху древесных крон танцевали тени. Я бесстрастно и неподвижно стоял рядом с Джеффрисом. Он снова заговорил:

– С такими словами обратился ко мне сегодня мистер Бассет. Это прекрасные слова, продуманные и взвешенные слова, и от имени миллионов моих незаконно обобранных историей собратьев я сейчас принимаю их со смирением. Труд по расплате за долг рабства начался.

Он убрал сложенный лист во внутренний карман пиджака и отвернулся давать эксклюзивные интервью, а репортеры, став так, чтобы он попадал в кадр, начали тарабанить комментарии в камеры своих операторов.

Дженни рядом со мной прошептала:

– Очень красивая была речь, Марк, правда красивая.

– Но это не мои слова, – прошептал я в ответ. – Они…

Приложив тонкий палец к моим приоткрытым губам, она заставила меня замолчать.

– Знаю, милый. Это были слова, которые твоими устами изрекла история.

Я промолчал.

Просто не понимал, что мне в этой ситуации делать. Позвать назад журналистов и во всем сознаться? Застопорить «процесс»? Джеффрис удовлетворен. Телевизионщики получили отличный материал. И если Дженни хочется верить, что я написал эту речь, столь полную полнозвучных и высокопарных афроамериканских каденций, то вправе ли я ее разочаровывать?

Во всяком случае, верно одно: как и сказал Джеффрис, сейчас лучшая пора моей жизни.

Через несколько часов Макс прислал мне текстовое сообщение.

Оно гласило: «ВЛЛИ ГРДЛСЯ Б».

Макс не подписался, но его стиль чувствовался в самом тексте. Мы с Дженни, Сатешем, Уиллом Мастерсом и ребятами из охраны сидели в придорожном ресторанчике в нескольких милях от «Дубов Уэлтонов». Мы потягивали холодное пиво, ели цыплят-гриль и болтали с деловитой важностью людей, которые слишком долго и слишком упорно работали, но наконец провернули сделку.

Я расслабился на теплом кожзаме банкетки в нашей кабинке и, отстранившись на время от шутливого трепа, читал текст на светящемся экране сотового телефона.

– Марк?

– Эс-эм-эс от Макса?

– Вот как? Что пишет? Расскажи классу.

– Ничего. Поздравления и все.

– Да ладно тебе. Читай.

– Дженни…

– Не глупи.

– О боже. Он пишет… «Отлично поработали. Ваш. Макс О.».

Это вызывало все же меньшую неловкость, чем истинное сообщение. Ребята озадаченно переглянулись, но вспомнили, что следовало бы ободрительно мне улыбнуться, а улыбнувшись, вернулись к рассказам о своей роли в героическом эпосе прошедшего дня с его вертолетами, старыми винами и спутниковыми тарелками.

Я понятия не имел, гордился ли бы мной Вилли Брандт. Зачем мне похвалы мертвеца? Но если на Макса моя работа произвела впечатление и если так он выражает свои чувства, то сойдет и это. Вечер шел, пиво понемногу делало свое, и я постепенно перестал переживать из-за своей роли в сегодняшних событиях. Так ли уж важно, что слова принадлежали не мне? Разве они не стали моими? Это все равно как в детстве, когда я брал на себя вину за грешки Люка. Помню, однажды Люк, пытаясь палкой сбить (бросать он никогда не умел) висящий высоко на дереве каштан, разбил стекло в парнике соседки, и вместе с нагоняем мне досталась и повесть о самом преступлении. Мама снова и снова рассказывала о нем со снисходительностью нянюшки, точно это доказывало мою склонность к проказам, пока даже Люк не забыл, что виноват-то был он. Этот фрагмент семейной истории принадлежал мне. Разве сейчас не происходит нечто подобное?

Адальнейшее более чем поощряло к подобным мыслям. Через три дня мы полетели на личном реактивном самолете в Замбию на ежегодный конгресс Африканского Союза, где мне предстояло вслед за первым принести второе извинение, на сей раз перед Африкой в целом. Ничто так не укрепляет веру в себя, как полет на собственном правительственном самолете «Гольфстрим V». До встречи с Дженни у меня было лишь одно честолюбивое стремление: разбогатеть настолько, чтобы, поднявшись на борт трансатлантического рейса, никогда больше не сворачивать направо, в эконом-класс. А это многое говорит об узости моих амбиций. Я рассматривал богатство лишь с точки зрения дополнительного пространства для моих абсурдных ляжек и самолетной кормежки на английском фарфоре в бизнес-классе. Теперь я знал что к чему. Истинное определение успеха – называть по имени пилота своего «Гольфстрим V». Моего звали Крис.

Как будто этого мало, с нами летела еще репортер из «Тайм», чтобы освещать мою деятельность и представлять меня читателям. Это была высокая, крупнокостная женщина со Среднего Запада, явно скандинавского происхождения, которую звали Эллен Питерсен и которая питала пристрастие к длинным серьгам, подчеркивавшим ее шею. Одета она была в бежевые полотняные штаны с дизайнерскими потертостями на коленях, ботинки «тимберлэнд» и черную полотняную куртку с ужасным количеством карманов. Она оделась для марш-броска на джипах в дикую глушь, а нас ждали отель «Холидей-Инн» и конференц-центр в Лусаке.

– Она, кажется, из тех, кто наслаждался бы турбулентностью при ясной погоде, – сказала Дженни, и я не мог с этим поспорить.

Зато у нее была располагающая манера брать интервью. Она задавала такие вопросы, которые тебе самому никогда не придут в голову, но которые в процессе ответа помогают сформулировать и занять позицию.

– Итак, скажите: какие качества нужны извиняющемуся?

– Даже не знаю, Эллен. Знание себя? Готовность дать волю чувствам? Трудно сказать.

– Необходимо уметь испытывать искреннее сожаление, угрызения совести?

– Непременно. Но нельзя позволять себе увлечься обстановкой, в которой их испытываешь. И всем этим: личными самолетами, белыми кожаными сиденьями… Нельзя терять чувство реальности.

– А это трудно?

– Как раз тот случай, когда надо просто помнить, кто ты есть. Откуда ты. Кстати, вы рокфор попробовали? Он на блюде в кухонном уголке. Очень хорош. Практически единственное, что сопротивляется мертвящему воздействию высоты на вкусовые рецепторы.

– Ну разумеется… Вы же были критиком-дегустатором.

– На самом деле ресторанным критиком.

– А ваша прошлая карьера? Она сказывается на том, что вы делаете теперь?

– Интересный вопрос, Эллен. Я действительно думаю, что она дала мне понимание того, как получается, что люди начинают испытывать обиду.

– Обиду, которую вы нанесли?

– В конечном итоге – да. Гордиться тут нечем, но ведь из этого, возможно, вышло нечто полезное…