Марек Хласко - Красивые, двадцатилетние

К наркотикам — таким, как морфий, мескалин или «снежок», — прибегать не следует, наркоманов держат в больнице два года — по крайней мере, в Германии. В этом есть свои преимущества, но надо еще хорошенько подумать. Тем более, что люди, причисленные психиат­рами к категории депрессивных маньяков, редко ста­новятся наркоманами. Об этом я узнал от берлинских психиатров; короче, прежде чем назваться наркома­ном, необходимо проконсультироваться со специалистами. Симулировать алкоголизм дорого и отнимает много времени; самое лучшее все-таки самоубийство. Если нет денег на снотворные или номер в гостинице, можно обойтись мостом, с которого мы в плавный уст­ремимся полет.

В больнице лежать скучновато, поэтому напоми­наю, что лучшая больница — в Хааре. Она состоит из комплекса живописно расположенных в лесу зданий; среди них есть корпус для медсестер, которых — имея разрешение на одинокие прогулки — можно наве­щать. Делать это, правда, следует с осторожностью, по­скольку сестре за роман с психом грозит увольнение. Есть при больнице и кладбище, где можно выспаться в тени кленов на обратном пути из пивной, чтобы про­трезвиться. Через три месяца наступает исцеление; впрочем, остается шанс, что нас задержат — если при­ступы депрессии будут повторяться.

Еще надо каким-то образом раздобыть деньги. Для этого существует немало способов. Больным, которых отучают от снотворных, мы покупаем в Мюнхене таб­летки; алкашам — коньяк. Действовать нужно осмот­рительно: у пациентов постоянно берут мочу на ана­лиз, проверяя наличие в ней следов барбитуратов или алкоголя. Выгоднее всего торговать бензедрином; в бензедрине нуждаются бывшие узники концлагерей, которые — дабы получить компенсацию от правитель­ства ФРГ — прикидываются, будто их мучают по ночам кошмары. Эти ребята не спят, потому что им мерещат­ся печи крематориев, эсэсовцы и колючая проволока. Психедрин или бензедрин иногда можно с успехом заменить растворимым кофе; псих сжирает баночку и потом целую ночь носится по коридорам, рассказывая санитарам о своих видениях, а санитары с доброй улыбкой его успокаивают:

— Все будет хорошо. Попробуйте немного поспать. А завтра поговорите с доктором.

Беседа с доктором — штука нехитрая; врачам еще не удалось вылечить ни одного психа, зато сами психиат­ры сплошь и рядом свихиваются или становятся мор­финистами. Рассказывая о своей ужасной жизни, нель­зя перегибать палку, а вот так называемое трудное дет­ство — тема благодатная: как известно, нет человека, детские годы которого не были бы сущим адом. Только не нужно подсказывать врачам, что причина нашей де­прессии — семейная патология, а именно: отец — алко­голик, мать — нимфоманка, бабка — самоубийца, де­душка — садист и так далее. Наследственность — дело темное; тут ничего не стоит попасть впросак. Зато мож­но сколько угодна распространяться о наших мытар­ствах в странах народной демократии. Отличная те­ма — шантаж со стороны политической полиции. Нам предлагали сотрудничать, а мы отказались, и теперь от шагов на лестнице нас бросает в дрожь. Мы пугаемся, завидев мундир, даже если это мундир пожарного или солдата папской гвардии. Цепенеем, стоит кому-ни­будь запеть «Очи черные». Но плачем при виде красно­го знамени — ведь мы покинули Страну под Солнцем Сталинской Конституции и чувствуем себя вроде как ренегатом. Наше представление о морали и чести под­сказывает, что земля, на которой человек родился, до­рога ему независимо от того, что на ней происходит. Вот главная наша беда: мы испытываем ностальгию по кошмару. Тут уж нас не подловишь; в этих случаях вра­чи попадаются как младенцы.

В беседах с немецкими психиатрами неизменно всплывает мотив оккупации. Мы рассказываем, что в детстве бывали свидетелем экзекуций. Это очень важ­но. Рассказывать надо с мельчайшими подробностя­ми; именно мелочи навсегда застряли в нашей памя­ти, и потому мы так многоречивы; другие эпизоды из детства мы помним смутно и не в состоянии связать воедино.

Врач. Вы можете припомнить, когда получили иг­рушку, о которой долго мечтали?

М ы. Игрушку?

В р а ч. Да. Какую-нибудь игрушку, о которой мечтали в детстве?

М ы (собираемся с мыслями, видно, как нас охватыва­ет ярость от того, что не можем вспомнить, на­конец выдавливаем). Жена подарила мне на свадь­бу машину.

Врач. Нет, я прошу рассказать, когда вы получили иг­рушку, о которой мечтали в детстве. Когда это бы­ло?

М ы. Когда это было?

В р а ч. Да, когда это было?

М ы. Это было в декабре сорок третьего. На Рождество. Я возвращался домой, и на Гвардой нас задержали немцы... (Умолкаем)

Врач. Продолжайте. Не забывайте: я прежде всего врач и понимаю, что вам тяжело.

М ы. Да, доктор, мне действительно трудно говорить с вами о таких вещах. У меня в Германии много дру­зей. Я понимаю: с помощью голода и террора с лю­бым народом можно сделать все что угодно. Как католик (протестант, еврей, грекокатолик, баптист и т. д.), я не имею права считать, что один народ хуже или лучше другого. В определенных условиях вся­кий народ может желать уничтожения другого на­рода.

Врач. Пожалуйста, успокойтесь. Это очень важно. Значит, как было дело?

Мы. Я возвращался домой, а немцы нас задержали. Это было на Гжибовской площади. Все стояли и ждали; потом приехали два грузовика с заложника­ми. У них рты были залиты гипсом... нет, прошу прощения, заклеены пластырем. Вот таким... (Ози­раемся.)

Врач. Вы имеете в виду широкий пластырь, верно?

М ы. Да. Рты у них были заклеены пластырем. Их по­ставили к стене, а потом дали очередь из автоматов. Когда они уже лежали на земле, унтер-офицер под­ходил и стрелял между глаз тем, кто еще был жив. Приседал на корточки и стрелял сбоку, чтобы не было рикошета. Почему-то из револьвера, а не из парабеллума. Вы знаете, чем парабеллум отличает­ся от револьвера?

В р а ч. Да.

М ы. Это меня и удивило — ведь в немецкой армии не было револьверов, у них были пистолеты: Р-38, ма­узеры, парабеллумы. А я точно помню, что у унтер-офицера был револьвер: когда в барабане кончи­лись патроны, он стал его перезаряжать — пулю за пулей...

Врач. Но что вам подарили на то Рождество? Это ведь был сочельник, верно?

И тут наступает минута пугающего молчания и растерянности. Мы с ужасом осознаем, что ничего не мо­жем вспомнить. И наконец говорим, что помнили, но в процессе рассказа забыли: было Рождество, мы полу­чили какой-то подарок, но какой — одному Богу изве­стно.

Деталь с револьвером чрезвычайно важна: зрелище публичной казни заслонило все остальное; в память врезалось, что у немецкого унтер-офицера был ре­вольвер, а не пистолет; прошло уже двадцать лет, а мы не в состоянии это забыть. Изобилия деталей не нуж­но: достаточно одной, на первый взгляд незначитель­ной, — не все ли, в конце концов, равно, убивали из ма­узера или из Р-38; но именно на этой мелочи мы за­циклились, именно этого не можем забыть. Неважно, что у людей были заклеены (или загипсованы) рты, — ведь мы наблюдали жуткие сцены целых шесть лет, и они бесследно забылись, так как смерть — самая неиз­бежная вещь на свете — в те годы стала обыденностью; в нашей памяти сохранилась малосущественная по­дробность, но как раз она многое говорит идиоту пси­хиатру, сидящему напротив нас. Не надо играть на вы­соких тонах; экзекуции, печи крематориев, атомные бомбы — это все лишнее. Куда важнее одна маленькая деталь, которая, застряв в нашей памяти, со временем приобретает масштабы символа и в конечном итоге становится сущим наваждением. Это означает, что на­ше восприятие добра и зла неподконтрольно разуму; бесчеловечность перестала нас возмущать — нам не дают покоя пустяки, для которых мы не находим объ­яснения. Итак, мы помним только, что револьвер был нетипичный, а унтер-офицер стрелял в умирающих так, чтобы избежать рикошета. И неважно, что пять минут назад мы утверждали, будто он стрелял своим жертвам между глаз, что абсурдно, поскольку люди па­дали на землю ничком. Наш рассказ вовсе не должен быть логичным: мы не в своем уме и не способны со­брать разбегающиеся мысли. Излишняя логичность может показаться подозрительной.