Тони Моррисон - Самые синие глаза

Дрожащей рукой он перекрестил ее. По телу поползли мурашки; в этой жаркой темной комнатушке, полной старых вещей, ему было холодно.

— Я не могу для тебя ничего сделать, дитя. Я не волшебник. Я лишь проводник желаний Господа. Иногда он использует меня, чтобы помочь людям. Всё, что я могу, это вверить себя Ему как инструмент, которым он будет работать. Если он захочет исполнить твое желание, он его исполнит.

Мыльная Голова подошел к окну, повернувшись к девочке спиной. Его мысли скакали, путались в голове. Как оформить следующую фразу? Как удержать это ощущение могущества? Его взгляд упал на старого Боба, спящего на крыльце.

— Мы должны сотворить некую связь, некое взаимодействие с природой. Может быть, какое-нибудь создание способно стать механизмом, с помощью которого Господь будет говорить. Давай посмотрим.

Он опустился на колени у окна, губы его шевелились. После достаточного промежутка времени встал и подошел к холодильнику, стоящему у другого окна. Он вытащил оттуда маленький пакет, завернутый в розоватую бумагу мясника. С полки он достал коричневую бутылочку и опрыскал ее содержимым мясо. Потом положил приоткрытый сверток на стол.

— Возьми эту пищу и отнеси созданию, что спит на крыльце. Убедись, что оно всё съест. И посмотри, как оно будет себя вести. Если ничего не произойдет, ты поймешь, что Господь отказал тебе. Если животное будет вести себя необычно, твое желание сбудется на следующий день.

Девочка взяла пакет; из-за запаха старого липкого мяса ее затошнило. Она положила ладонь на живот.

— Смелее, смелее, дитя. Такие вещи не для робких.

Она кивнула и сглотнула, сдерживая рвотные позывы. Мыльная Голова открыл дверь, и она вышла на порог.

— Прощай. Да благословит тебя Господь, — сказал он и быстро закрыл дверь. Подойдя к окну, он посмотрел на девочку, его брови сомкнулись в сожалении, язык водил по коронкам на нижней челюсти. Он видел, как девочка склонилась над спящей собакой, которая, ощутив прикосновение, открыла один глаз, из которого сочилась похожая на клей жидкость. Она потянулась и нежно погладила собаку по голове. Потом положила мясо на порог. Запах разбудил пса; он поднял голову, привстал, чтобы лучше принюхаться, и съел мясо за один присест. Девочка снова погладила его, и собака взглянула на нее мягкими треугольными глазами. Внезапно пес закашлялся, как старый больной человек, и встал на ноги. Девочка подпрыгнула. Собака давилась, хватала ртом воздух и быстро упала. Пес пытался приподняться, но не мог, попытался вновь, но чуть не свалился со ступенек. Задыхаясь, шатаясь, он двигался по двору, как сломанная игрушка. Девочка открыла рот, и Мыльная Голова увидел маленький язык, похожий на лепесток. Она сделала рукой отчаянный, бессмысленный жест и прижала ладони ко рту, пытаясь сдержать рвоту. Пес снова упал, по его телу прошли судороги. Потом он затих. Закрывая рот руками, девочка попятилась, развернулась и выбежала со двора на улицу.

Мыльная Голова подошел к столу. Он сел, сложив руки и положив лоб на костяшки больших пальцев. Затем встал и подошел к маленькому ночному столику с ящиком, откуда достал бумагу и чернильную ручку. Бутылочка с чернилами стояла там же, где и яд. Со всеми этими вещами он вернулся к столу. Не торопясь, внимательно, наслаждаясь самим процессом, он начал писать следующее:

«ТОМУ, КТО ОБЛАГОРОДИЛ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ПРИРОДУ, СОЗДАВ ЕЕ.

Дорогой Господь.

Цель этого письма — познакомить тебя с теми фактами, которые ускользнули от твоего внимания или которые ты решил не замечать.

Было время, когда я, молодой и неопытный, жил на одном из твоих островов. Остров архипелага в Южной Атлантике между Северной и Южной Америкой, огороженный Карибским морем и Мексиканским заливом, разделенный на Большие Антильские острова, Малые Антильские острова и Багамы. Заметь, я имею в виду не островные колонии Винвард или Ливард; жил я, разумеется, на Больших Антильских (поскольку точность моего послания может иногда хромать, необходимо, чтобы я обозначил себя четко и ясно).

Итак.

В этой колонии мы унаследовали наиболее впечатляющие, наиболее очевидные характеристики наших белых хозяев и, разумеется, только самые худшие. Желая удержать чистоту нашей расы, мы ухватились за те качества, которые наиболее приятно поддерживать и наименее неприятно иметь. Вследствие этого, мы были не царями, а снобами, не аристократами, а обладателями классового сознания; мы верили, что власть была жестока к тем, кто стоял ниже, и что образование начиналось в школе. Мы принимали жестокость за страсть, леность за отдых, считали, что безрассудство — это свобода. Мы растили детей и урожай, воспитывали поколения и копили собственность. Наша мужественность определялась нашими завоеваниями. Наша женственность определялась уступчивостью. И запах даров твоих, и работу дней твоих мы ненавидели.

Этим утром, до того, как пришла черная девочка, я звал Велму. Нет, не вслух. Нет такого дыхания, способного вынести, выдержать или даже отказаться выдерживать звук, полный такого сожаления. Но я звал Велму по-своему, молча, в одиночестве. Тебе нужно знать, кто такая Велма, чтобы понять, что я сегодня совершил.

Она (Велма) ушла от меня, как люди уходят из комнаты в отеле. Комната отеля — это такое место, где ты живешь, пока чем-то занят. Это не связано с моей основной темой. Комната в отеле удобна. Но это удобство ограничено временем, которое ты проводишь в определенном городе, занимаясь определенными делами; ты надеешься, что там уютно, но предпочтешь, чтобы тебя там никто не трогал. К тому же, это не то место, где ты живешь .

Когда эта комната тебе больше не нужна, ты платишь деньги за ее использование, говоришь „Спасибо, сэр“, и если твои дела в городе закончены, уезжаешь прочь. Сожалеет ли человек, что покидает эту комнату? Хочет ли тот, у кого есть дом, настоящий дом, в ней остаться? Оглядывается ли он на эту комнату с любовью, или даже с отвращением? Ты можешь любить или ненавидеть жизнь , которую ты там вел. Но не саму комнату. Однако ты берешь с собой сувенир. Нет, не для того, чтобы вспомнить комнату. Скорее, чтобы вспомнить время и место твоей деловой поездки, твоего приключения. Что можно чувствовать по отношению к комнате в отеле? Разве кто-то будет испытывать по отношению к ней больше, чем сама комната испытывает по отношению к своему жильцу.

Так, Отец небесный, она от меня и ушла, вернее, она не уходила от меня, потому что никогда не была со мной.

Помнишь, как и из чего мы созданы? Я расскажу тебе о грудях маленьких девочек. Я прошу прощения за неуместность (так, кажется, это называется), за несоответствие любви к ним в неположенное время дня, в неудобных местах, за бессмысленность любить тех, кто принадлежал моей семье. Должен ли я извиняться за любовь к незнакомцам?