Джеймс Миченер - Роман

Я была так тронута этими словами, которые как нельзя точно отражали нашу ситуацию, что весь завтрак ворковала с ним о нашей совместной жизни и заверила его в том, что я нуждаюсь в нем не меньше, чем он во мне.

На работу в тот день я отправилась поздно, а когда, вернувшись вечером, готовила ужин, он возобновил этот разговор. Голос при этом у него слегка дрожал.

— Ширли, нашим отношениям грозит опасность. Сегодня утром я дал тебе клятву. И теперь я повторю ее: никогда, даже под страхом смерти, я не сделаю ничего, что поставило бы под угрозу мою любовь к тебе. Если у меня не будет тебя, в моей жизни останутся пустота и мрак.

Он взял мои руки и поцеловал их. Я парила в облаках, а душа моя пела от того, что он так дорожил, нашими отношениями, и при этом я готовила фасоль с сыром, а он мне помогал. Сама того не желая, я испортила эту идиллию словами:

— Я абсолютно уверена, что теперь Йодер преодолел свои трудности. На этот раз он, несомненно, стал победителем.

У Бенно перехватило дыхание. Не в силах слышать ненавистное имя, которое омрачало наши отношения, он закричал:

— Чтоб я никогда больше не слышал про этого проклятого немца! — И рванулся на меня, намереваясь, очевидно, ударить по лицу. Когда его кулак прошелся в нескольких дюймах от моей щеки, я схватила длинный кухонный нож и выставила его так, что он оказался нацеленным ему в горло. Еще одно движение, и он бы напоролся на него. Мы оба это поняли и в ужасе смотрели друг на друга. Каждый опустил свое оружие: Бенно — кулак, а я — нож, и, когда в неосвещенной квартире сгустилась темнота, мы сбивчивым шепотом говорили о нашей жизни и о том, какие сильные чувства мы испытывали друг к другу. Ближе к полуночи он спросил:

— Ты стала бы чувствовать себя увереннее, дорогая, если бы мы поженились? — И, прежде чем я успела ответить, продолжил: — Я смогу обеспечить тебя. У меня более чем достаточно вкладов. Ты смогла бы не работать.

— Я не хочу бросать работу, — возразила я не задумываясь. — Мне нравится видеть, как рождаются книги.

— И мне тоже. Но у меня, похоже, ничего не рождается.

— Я буду делать творческую работу за двоих.

— Так ты не настаиваешь на женитьбе?

— В тридцать один год — нет. В тридцать семь, когда я, возможно, почувствую, что почва уходит у меня из-под ног, — может быть. А в сорок, когда жизнь уже будет позади, — да! — крикнула я и страстно стала целовать его, а потом продолжила: — Но учти, Бенно! Если бы ты ударил меня, я бы убила тебя. В моей семье честь — это все. Моему отцу никогда не удалось бы выбраться из нацистской Германии, не будь он готов отдать жизнь, защищая то, что он считал человеческим достоинством.

Он никак не отозвался на мои слова, и я произнесла почти что холодно:

— Постарайся привести свою жизнь в порядок. Я люблю тебя и хочу быть с тобой.

В моем беспрецедентном предупреждении отразились страх и смятение, которые я испытала из-за того, что Бенно хотел меня ударить кулаком. Мне никогда не приходилось испытывать ничего подобного, и я не знала, как к этому относиться. Но я хорошо помнила, как дядя Юдах говорил когда-то о мужьях, которые били своих жен: — «Ни один еврейский мужчина никогда не ударит женщину. Это немыслимо. Такое могут позволить себе только ирландцы, когда их разум затуманен алкоголем». Выходит, он ошибался. Бенно Раттнер был на волосок от того, чтобы ударить Ширли Мармелштейн, — и эта мысль приводила меня в ужас.

Почему я не рассталась с ним в ту ночь, тем более что мы не были женаты? Я не могу объяснить это ничем иным, кроме как тем, что я любила его, и, когда он улыбался мне своей неповторимой улыбкой, я просто таяла.

К тому же мое предупреждение сработало, ибо, когда он понял, что я могу однажды просто взять и уйти, он больше не распускал руки. Но его агрессивность стала искать себе другие выходы. Через несколько дней он оказался в новой переделке, и опять-таки инициатором неприятностей был он сам. Джепсон, болезненно переживавший все, связанное с Вьетнамом, написал письмо в «Нью-Йорк таймс», где сетовал на недостаток внимания к проблемам ветеранов войны. Бенно нашел его заявление столь возмутительным, что взорвался разгромным опровержением, в котором называл Джепсона и большинство ветеранов хлюпиками и обвинял их в том, что, пытаясь разоблачить военное ведомство, они чуть ли не докатились до предательства.

«Во все времена настоящие мужчины шли на войну, — писал он. — Большинство из них, наверное, хотели бы остаться дома, но они шли. Чтобы защитить то, что они ценили превыше всего. Они шли навстречу судьбе с улыбкой. Если им удавалось вернуться, они считали войну величайшим событием своей жизни и знали, что были достойны его. А от стенаний ветеранов Вьетнама становится гадко на душе. Готов поклясться, что остальная часть нации реагирует таким же образом».

Он подписал письмо полным именем, добавив: «Настоящий ветеран Вьетнама и горжусь этим».

Когда девушки в офисе показали мне его писанину, я была глубоко возмущена и, едва дождавшись вечера, обрушилась на него:

— Безмозглый осел! Джепсон предложил тебе свою помощь. Потом он помог мне, когда я оказалась в безвыходном положении. А ты высмеял его. Он такой же ветеран, как и ты, Бенно, и не забывай об этом.

Сжав кулаки, он бросился на меня, но я отступила в сторону, и он врезался в стену.

— Мы договаривались, что подобное не повторится, — процедила я, и он тут же начал просить прощения:

— Извини меня, я просто напился.

Когда он произнес это слово, которое отражало главную причину его несчастий, на меня нахлынул поток воспоминаний, и я опять услышала, как дядя Юдах говорит мне, давая деньги на свадебное платье: «Я хочу видеть тебя замужем, Шерл. Ты должна сделать свой выбор быстро и осознанно, ибо я опасаюсь, что ты можешь уподобиться тем сентиментальным еврейкам, которые упускают достойных мужчин, желающих взять их в жены, и мечутся в поисках каких-то отщепенцев, стремясь их спасти. Они подбирают пьяниц, психопатов, тех, кто долго не задерживается на одной работе, и прочих ненормальных, которые бьют своих жен. Они убеждают себя, что они, и только они, смогут спасти несчастного бедолагу, кого никто не понимает, — и тратят свои жизни в этих бесполезных попытках».

Я помнила, как в этом месте он замолчал, а затем невесело рассмеялся: «Припоминаю прекрасных дам, посвятивших себя такой жизни. Они горели желанием спасать запойных пьяниц, в то время как рядом был я — готовенький, трезвый, с хорошей зарплатой и не нуждающийся в том, чтобы меня спасали. Но они не замечали меня. Им нужно было спасать кого-то, а меня спасать было не надо».

Я спросила, почему он не женился, и он с горечью ответил: «Я был незаметным. Женщины замечали пьяниц, которые обеспечивали им их благородное занятие в жизни». Закончив подводить грустный итог своего одиночества, он взял меня за руки и торжественно произнес: «Шерл, подмеченные мной мелочи заставляют меня опасаться, что ты станешь одной из таких женщин, которые всегда будут искать, кого бы спасти. Позволь сказать тебе одну вещь. Прямо сейчас в Нью-Йорке можно найти сотен пять молодых людей — евреев, католиков, протестантов, республиканцев, — которые не задумываясь отдадут два пальца левой руки, чтобы жениться на такой прекрасной девушке, как ты. Ради Бога, Шерл, найди себе одного из них, кого-нибудь такого, которого тебе не надо будет спасать».